Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

Музыкальный форум

Верой жив человек

>  Полемика

Форум "Полемика"

3 страниц V   1 2 3 >  
Reply to this topicStart new topic
Верой жив человек, рассказы
Karichka
сообщение 7.11.2007, 15:54
Сообщение #1


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Игорь Краснов

ВЕРОЙ ЖИВ ЧЕЛОВЕК

В полутёмном и пустынном коридоре дома-интерната, опёршись на тросточку, у стенки стояла худенькая старушка. Дед Макар, ещё не совсем освоившийся в казённых коридорах да переходах, вначале и не приметил её: до того она была незаметна, почти бестелесна и тиха. В большой серо-жёлтой пижаме, какие обычно носят в больницах больные, он едва не прошаркал мимо, да чуть не запнулся о свой же шлёпанец, соскользнувший с ноги и прокатившийся вперёд по гладкому линолеуму.
– Чево тута стоишь-то? – полюбопытствовал он, отыскивая ногой шлёпанец.
– Почтальона надобно, – тихо ответила старушка, пристально глядя куда-то мимо старика.
– Ково? – переспросил дед Макар.
– Почтальона. Письмо вот от сына жду, – уже более уверенно сказала она.
– Дак поздно уж: шестой час. Завтра с утра и жди, – посоветовал дед Макар.
– А я с утра и жду, – не вникнув добром в слова старика, откликнулась та.
– А-а, – прохрипел дед Макар и заковылял дальше.
– У курилки он остановился, открыл скрипучую дверь. Вошёл. Кряхтя и охая, кое-как дотянулся до форточки и резко распахнул её. Закурил. Курил жадно, до конца вытянул дешёвую сигаретку.
В доме-интернате дед Макар жил всего третий день, а пенсию его должны были перевести, как сказала ему библиотекарша, лишь месяцев через четыре-пять, поэтому он и старался каждую пачку курева расходовать по-хозяйски.
Насытившись никотином, старик направился в обратный путь. Старушка всё стояла на том же самом месте.
– Стоишь всё? – удивился дед Макар.
– Стою, мил человек...
– Дак сколь ж надо стоять-то? – раздражённо спросил он.
– Письмо от сына жду, – всё так же тихо, спокойно сказала старушка и болезненно закашляла.
– Жди у моря погоды, – съехидничал старик.
Она промолчала.
– Ежели сдал сын сюды, в тако место, мать родную – дак и не жди от него ни привета, ни помощи какой... Он-то чё, один у тебя? Где он?
– На войну летом забрали, – вымолвила старушка. – Забрать-то забрали, а не пущают. Вота и жду весточку...
– Тьфу ты, ненормальная! – отходя, в сердцах ругнулся старик. – Ой, и каких только здеся людей нету, всяких хватает...
Когда дед Макар ковылял мимо бытовой комнаты, его внимание привлёк свет из-под двери. Заглянул. В бытовой комнате хозяйничала дородная бабка с красным и круглым лицом.
– Кипяточку-то бы испить…, – начал было говорить он.
– Заходи. Не жалко его, кипятку-то. Пей, сколь душе угодно, – в ответ раздался мягкий голос.
Бабка ополоснула в умывальнике кружку, налила в неё из кастрюли воды и поставила на стол.
– Да ты не стой у порога, к столу проходи, а то ведь не удержишь, вода-то шибко горячая, вот-вот вскипятила...
Старик послушно проковылял к столу и сел на шаткий стул.
– Аль недавно у нас? Чё-то я тебя не знаю!
– Третий день...
– Зовут-то как?
– Макаром.
– А меня – Прасковья.
– По батюшки-то – как?
– Зови просто Прасковьей, не обижусь.
Дед Макар отпил несколько маленьких глотков обжигающе горячего кипятка. А хозяйка бытовой комнаты долила в бачок холодной воды, закрыла крышкой и нажала кнопку рубильника. Бачок загудел сначала чуть слышно, затем всё громче и громче. Дело сделано. Можно было и дух перевести. Прасковья стряхнула цветастый фартук от невидимых соринок, поправила на голове зелёную в чёрный горошек косынку, после чего присела на самый краешек стула, как издавна в больших семьях садятся русские бабы, готовые в любой момент вскочить, чтобы принести на стол ещё что-то забытое.
– А у вас здеся чё, и ненормальные живут?
– Пошто спрашиваешь? Небось, случилось ли чё?
– Да вона бабка, погляжу, целый день у стенки стоит, всё почтальона ждёт...
– Это ты, знать-то, про Настасью Карповну говоришь. Тута многи эдак-ту думают. Да только Настасьюшка вовсе в здравом рассудке. История у неё, видишь ли, приключилась така, чё не знаешь, дак не поверишь...
– Это какая-то така?
– Мы-то с ней из одной деревни будем. Избы рядом стояли. Ну, понятно, суседским делом без конца друг ко дружке бегали. Вместе войну встретили, будь она неладна, вместе и сынов на фронт проводили. Мой-то, как ушёл, писал всё, а у ей...
Прасковья пригорюнилась. Помолчала. Потом заговорила каким-то другим, севшим голосом:
– А Настасья моя на свово сыночка за войну две похоронки получила...
– И то верно, не повезло, – согласился дед Макар.
– Ты давай слухай, не перебивай. Опосля первой где-то через год, когда уж отревела больши-то слёзы, сынок ейный возьми и объявись: письмецо пришло, чё ранен, мол, был, да выжил и опять воюет, бьёт проклятого фашиста. Ты, говорит, мать, не переживай за меня... Ох, и радёшенька она была! По таку случаю раздобыли мы с ей маленько сала, картошки достали, самогонки плеснули на донышко... И посидели. Попели. Повспоминали. Поревели, понятно. Как без того! Только не успела Настасья нарадоваться, как друга похоронка пришла. Опять горе. Опять слёзы. А сын-то вдолги опять живой объявился. После госпиталя на недельку отпустили. Ну, пожил, порадовал мать, а там опять – проводы.
Прасковья снова замолчала. Молчал и дед Макар, опустив голову и положив на колени руки с вздутыми венами: перед его глазами одно за другим проходили лица баб из его деревни – страшные лица женщин, только получивших похоронки...
Тихо было в бытовой комнате. Только в углу оконной рамы нудно жужжала большая мохнатая муха, да гудел нагревшийся бачок.
Потом Прасковья достала из кармашка фартука носовой платок, провела по выцветшим глазам, вытерла толстый нос. Ещё через минуту она продолжала:
– Третью-то гумагу с печатью она уж опосля войны получила. Написано там было, чё сын пропал без вести где-то на германской земле... Ну, на этот раз она боле не поверила. Сколь можно?! Да и без вести пропавший – это ведь не обязательно погибший! Сколь таких случаев бывало, чё находились опосля войны и мужья, и сыновья. Да чё далеко ходить-то: её собственного сыночка дважды хоронили, а он жив оказывался. Вот с тех пор она ево всё и ждёт. Верит, чё живой. Этой верой только и живёт...
– Н-да-а, – дед Макар покачал головой. – Сколь ещо таких-то!
– И не говори! Только в нашей деревне я пятерых знавала. Две-то уж померли, две по таким домам мыкаются, а одна и теперя у себя в избёнке поживает. Ей уж за девяносто, а она всё надеется, чё сын-то ейный найдётся, – Прасковья вздохнула и убрала платочек обратно в кармашек фартука.
– Правду сказываешь...
– Сам-то отколь будешь?
Дед Макар отпил глоток из остывшей кружки, назвал деревню.
– Да ну! Дак мы с тобой ведь тоже чуть не суседями были! Колхоз-то «Нова заря» знавал?
– Как не знать!
– Помню, где-то в пятидесятом ещо председателя вашего сняли да чуть из партии не торнули, а наш-то за ево заступился...
– Дак то я и был.
– Ты-и! – Прасковья от удивления только руками развела. – Вот уж верно говорят, чё мир тесен! Сколь воды-то утекло...
– Точно.
– Ба-атюшки-и. У нас тогда сказывали, чё ты для народу старался, да кому-то нелюбо то стало...
– Ладно, тогда нелюбо было... А ведь и теперя есть, которы никак не верят, чё в деревнях опосля войны не слаще, чем в саму войну, было. Я уж тута у вас с одним в шляпе говорил... Х-хе! Дак он говорит, дескать, опосля войны не жизнь, а сахар была, в магазинах полки ломились...
– Ой, знаю я, про кого ты... А ты ево не слухай! В городе-то оно, могет, и было этак. Вот только какой ценой-то всё давалось... Он нашего деревенского лиха в глаза не видывал, слыхом не слыхивал. А поглядел бы, как одне вдовы с малолетками-робятёшками цельными днями в полях хрип гнули! Без выходных, без зарплаты. А на трудодни чё и дадут, этак обратно налогами выберут...
– Во-во. Молоко сдай, мясо сдай, шкуру сдай, телёнка сдай, яйца сдай... А бабы-то и этак уж последни жилы из себя вытянули, чтоб, значит, того, робят с голоду не заморить... Я тогда пять годов председательску лямку тянул, старался, чтоб у людей хоть чё-то за душой осталося. Баб-то вот не обидел, а государству, значит, не додал и свой пуп надорвал. Вот меня и турнули с председателей: он-де обчественны интересы худо блюдет. Народ-то, ясно дело, против был, не хотел меня снимать, да сверху понаехали, свово человека привезли и всё сами без людей решили. Ещо ладно, тогда ваш-то председатель за меня заступился, а то бы... Ну, да чё об том горевать, которо давно минуло!
– Однако ж, ничё не забывается...
– У тебя-то самой сынок живой остался?
– Живой, – Прасковья снова вздохнула.
– А как же ты сюды угодила?
– Да он, как вернулся опосля войны, ровно другой человек стал. Поседел, озлился. Всё хотел упущены годы наверстать, пожить послаще. А в деревне-то в те годы кака сласть! Ну, пожил с полгода, а затем собрался и укатил в город. Сказал: как устроится, к себе заберёт. Я одна и жила десять годочков. А он там, в городе-то, обженился, детишки появились. Давай, говорит, мать, продавай избу, с нами живи, с внуками водись. Продала всё. Деньги на книжку положили. А как внуки-то выросли, я мешаться стала. Ну, меня в тако место и определили. Даже сберкнижку не отдали...
– Но хоть весточку-то даёт о себе?
– Не-е, не пишет и не приезжает.
– И чё, небось, тоже всё ждёшь?
– Да ведь как не ждать-то? Ведь сын, поди-ко, внуки! Родна кровинушка... Вдруг да вспомнят! Сын-то сам ведь стареется. Могет, дрогнет сердце-то... Как же без веры прожить! Ой, заговорил ты меня тута, – Прасковья вскочила со стула и бросилась к бачку. – Гляди-кось, вода бурлит, пар вовсю хлещет...
Она выключила рубильник. Дед Макар поднялся из-за стола, направился к двери, сказав:
– Ну, я пойду. Благодарствую за кипяточек...
– Не за чё. Завтра я дежурю, так заходи.
Дед Макар вышел из бытовой комнаты, прикрыл дверь. Посмотрел в конец коридора. Старушка была всё там же. Он постоял немного, задумавшись. Потом подошёл к Анастасии Карповне и легонько тронул её за плечо.
– Все ждёшь, мать?
– Жду. Ведь обещал сыночек, – залепетала она, повернув к старику сухое, будто временем исстёганное, перепаханное морщинами лицо.
– Прости, мать…, – тут он осёкся, в груди вдруг больно кольнуло. – Ты вот чё, мать... Поди-ка, отдохни. А завтра я сам приведу к тебе этого самово почтальона. Никуды он от нас не денется! Поди...
Анастасия Карповна замешкалась.
– Поди, поди! Я обещаю тебе!
Старушка глянула на него обнадёженными, благодарными глазами и засеменила к себе в комнату, то и дело тихонько постукивая тросточкой.

Проводив её долгим взглядом, дед Макар чуть слышно сказал:

– А ты верь, мать! Верь! Верой жив человек...


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home


Спасибо сказали:
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
CloVis
сообщение 8.11.2007, 1:24
Сообщение #2


недоступен

Группа: Форумчане
Сообщений: 1163
Регистрация: 11.7.2006


Спасибо сказали: 197 раз(а)


Грустно... sad.gif


--------------------
Л е т о - это маленькая Ж и з н ь
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 29.11.2007, 16:15
Сообщение #3


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)



Людмила Куликова

С в и д е л и с ь


В новой квартире пахло влажными обоями. Запах был приятен. Он связывался с уверенностью в завтрашнем дне, надёжностью и чувством владения семьюдесятью квадратными метрами жилой площади. Впервые за долгие годы скитания по съёмным квартирам отпустил Толика подспудный страх быть выселенным без причин, по прихоти хозяев. Даже многодневная нервотрёпка при подготовке к переезду не смогла испортить ему приподнятого настроения. С обретением квартиры показалось Толику, что он застолбил место на земном шаре и теперь никогда не умрёт.

По случаю новоселья Анюта испекла рыбный пирог с яйцом и зелёным лучком. Пирог стоял посреди стола, за которым собралась семья Титовых: отец, мать да четверо ребятишек. Анюта раскраснелась, хозяйничая; разливала чай, разрезала пирог, шутила с детьми. Дети звенели ложками о чашки, размешивая сахар, и с нетерпением поглядывали на блестящий коричневой коркой пирог. Толик смотрел на семью и был счастлив. «Как в детстве у мамы», - неожиданно подумал он и почувствовал, как только что переживаемое счастье затуманилось и потеряло блеск, будто червячок поселился в совершенном яблоке. Начал вспоминать, когда последний раз писал матери. Кажется, в год рождения первенца. Сейчас Алёшке тринадцать. Виделся с матерью сразу после армии, потом уехал за тридевять земель на новостройку. С их последнего свидания прошло двадцать четыре года.

- Налетай! – задорно призвала Анюта, села на стул и отхлебнула несколько глотков чая. Сынишки зачавкали, озорно переглядываясь и перемигиваясь, захлюпали ртами, втягивая горячий янтарный напиток, и заёрзали на стульях. Оживление за столом немного расслабило Толика, он с благодарностью принял у жены большой кусок пирога и стал неспеша есть.
- Анют, а где синяя папка с письмами?
- Я ещё три картонных коробки не разобрала. Наверное, в одной из них.
- Найди мне её.
- Срочно надо или подождёшь?
- Срочно.
Ребятишки уминали по второму куску, Анюта подливала чай в чашки, улыбкой откликаясь на весёлый детский гомон. Титовы дружно доели пирог и допили чай. Первый обед в новой квартире был неимоверно вкусным и укрепил ощущение счастья.

Спустя час сидел Толик за кухонным столом и просматривал содержимое папки. В ней хранились несколько писем от сослуживцев, штук двадцать армейских фотографий и письмо от мамы. Когда он уходил в армию, матери исполнилось пятьдесят. Она писала ему длинные письма, перечисляя деревенские новости и какие-то мировые сенсации, шутила по-простому, по-бабьему и неизменно заканчивала своим коронным: «Сыночку Толеньке от мамы Оленьки». Молодого солдата раздражали эти письма, он их прочитывал бегло, рвал на мелкие куски и выбрасывал в урну. Интересней было читать письма от девчонок, которые сотнями доставляла армейская почта на имя «самому красивому» или «самому весёлому» солдату. Толик пожалел сейчас о тех уничтоженных письмах. Сердце словно жаба проглотила – до чего неприятное чувство сжало его. Он взял в руки единственное сохранённое письмо матери, оставшееся с давних времён. Развернул. «Здравствуй, дорогой сынок Толик. Дошла до меня весть, что твой отец, от которого ты родился, помер. Уж и не помнишь его, поди. Малой ты был, когда он нас оставил. Так папаня твой и не удосужился сынка увидать, а ведь ты ему кровный. И я тебя уж столько лет не вижу. Не знаю, свидемся ли ещё. Сыну Толе от мамы Оли». Присказку поменяла. Сейчас, должно быть, совсем старенькой стала, - отметил про себя Титов.

- Анют, отпусти меня? Мать надо навестить.
- Как не вовремя! Столько работы в квартире и денег на поездку нет – всё переезд сожрал.
- Что, совсем нет?
- Нет. Я зарплату получу через две недели, твои отпускные на ремонт квартиры ушли, получка у тебя только через месяц. Едва на еду до моей зарплаты хватит.
- Значит, у Симоновых надо в долг брать.
- Что ж так приспичило? Столько лет словом не вспоминал и вдруг – «поеду»! А мне одной с четырьмя бойцами по детсадам-школам мотаться и на работу успевать бегать.
- Чувство у меня нехорошее, Анют. Отпусти! С детьми попрошу Любу Симонову пособить. Если уж брать в долг, то – по полной. А, Анют?
- Да езжай уж, горемыка! – Анюта обняла мужа, прижалась щекой к его щеке, постояла так немного и пошла в комнаты, тешась мыслями об улучшении семейного быта.

Дорога заняла три тягучих дня. Толику странно было думать, что он едет домой, к маме. Столько лет не был в этих краях! Добирался сначала поездом, потом на автобусе, на попутке и пешком. Он преодолевал последние сотни метров, ведущие к родной избе. Шёл странной походкой - на ватных ногах, часто вздыхал полной грудью, пытаясь уменьшить волнение, и внимательно смотрел окрест. Деревня изменилась. Обветшали и вросли в землю избы. Все постройки были одного цвета - серого. Кое-где ровными грядками зеленели огороды, но в основном – запустенье, безрадостное, вымороченное отчаяньем. С трудом узнал родительский двор, подошёл к выгнутому дугой штакетнику, толкнул калитку, сделал несколько шагов и остановился посреди небольшого подворья. Огляделся, вздохнул ещё раз, прошагал к избе и ступил на порог. Дверь оказалась незапертой. Пересёк сени, торкнул ещё одну дверь и вошёл в сумрак горницы.
- Есть кто живой? – спросил тихо.
- А как же! Я живая, – раздался голос из тёмного угла.
Глаза Толика скоро привыкли к темноте, и он различил фигуру старушки, примостившуюся на краю кровати.

Толик опустил рюкзак на пол и присел на скамью.
- Из собеса будете? – спросила мать.
- Нет.
- Летом привезли чурки и уж месяц, поди, жду, когда кого-нибудь пришлют дров наколоть и в сени перенесть. В прошлом году зима была суровая, еле дотянула, думала, заиндивею в ледяной избе. Эту зиму ожидаем слабую, но без дров и мягкая зима жёстко постелит.
- Давайте я вам дров наколю! – вскочил Толик, неожиданно для себя назвав мать на «вы».
- Сиди. Успеется. Чай, по другому делу пришёл. Чует моё сердце, что снова про пенсию новость плохую принёс. Мародёрствуют начальники. Зачем у бабки последнее отбирать? Я ить той пенсии который год не получаю.
- А на что вы живёте?
- Из собеса шефствуют надо мной. Раз в неделю приезжают, хлеба и молока привозят. А когда и крупы с маргарином. Мало, конечно. Да я экономная, тяну до следующего раза.
- А чем вы занимаетесь?
- Что?
- Что делаете?
- Сижу.
- Нет, я не про то, что вы сейчас делаете. Я про то, чем вы каждый день занимаетесь?
- Сижу. Что ещё делать? А ты по какому делу, мил человек?
На чьём-то дворе залаяла собака, кудахтнула курица, а с неба донёсся гул летящего над облаками самолёта.
- Сын я ваш, Ольга Герасимовна.
- Сы-ы-ын? – недоверчиво протянула старушка, - Нету у меня сына. Пропал он.
- Как пропал?! Вот он я! Неужто не узнаёте? Посмотрите внимательно.
- А мне теперь смотри–не смотри – всё одно. Ослепла я.
- Как – ослепли?!
- А вот так. Не вижу ничего. В темноте живу. Уж приноровилась да и экономия опять же – электричество не трачу. Другие копеечку за свет отдают, а у меня копеечек нету. Правильно Господь рассудил: чем государству за электричество задалживать, лучше пусть бабка ослепнет.
- Я выйду на минутку?
- А чего ж, выходь.
Серо, неприглядно и бесприютно выглядело подворье. Подул ветер и охолодил слёзы на щеках взрослого сына. Завыл бы мужик, да постеснялся чувства оголить. Скрипнул зубами, вытер слёзы рукавом, высморкался в сторону и пошёл к сараю. Там увидел гору берёзовых чурок. В сарае отыскал топор, выбрал чурку покрупнее и начал колоть на ней дрова.

С работой справился Толик к вечеру. Дрова ровнёхонько уложил по обе стороны просторных сеней, взял несколько поленьев и затопил печь.
- А кто вам печь растапливает? – так и не решаясь назвать старушку мамой, поинтересовался Толик.
- Сама. У меня на пальцах за столько лет короста от ожогов образовалась, так что если суну руку в пламя, то уже не больно.
Разогрели еду в кастрюльке, на раскалённые круги печной плиты поставили чайник. Ольга Герасимовна стояла у стола и накладывала в тарелки кашу. Толик окинул взглядом её фигуру и поразился изменениям. Худенькая, седая, беззубая старая женщина небольшого росточка с невидящими глазами, улыбающимся лицом и обожжёнными пальцами была его мамой. Он спинным мозгом ощутил течение времени, а взглядом успел уловить, как начинают блекнуть очертания фигуры матери, истекая в небытие. Толик мотнул головой, прогоняя видение, и спросил:
- Я переночую у вас?
- А чего ж, ночуй.

После ужина отправился Толик в боковую комнатёнку на старый диван. Лампу не стал зажигать, нашарил в потёмках одеяло, лёг не раздеваясь, укрылся по самый подбородок и крепко задумался. Не затем он сюда приехал, чтоб каши отведать. Рассказать бы ей про все его заботы, про то, как гробился на тяжёлых работах - себя не жалел, чтоб лишнюю копейку иметь. Как прежде, чем жениться, денег поднакопил на шикарную свадьбу и на машину – завидным женихом был. Пахал по две-три смены, хватало и на оплату съёмных квартир, и на шубу молодой жене и на кооператив откладывал. На море семью возил и не раз. Четверых сыновей родил, и у каждого – своя сберкнижка на образование. Квартиру купил, наконец. Большую, просторную. Не просто так всё далось, ох не просто! Толик долго ворочался с боку на бок, вздыхал, кашлял, потом поднялся рывком и пошёл наощупь в горницу. На фоне светлеющего окошка увидел чёрный силуэт матери, сидящей в своей извечной позе на краю кровати.

- Не спите?
- Не сплю.
Он набрал воздух в лёгкие, чтоб одним махом выложить матери историю своей трудной жизни, как вдруг услышал:
- Я ить не знаю, кто ты такой. Помирать не боюся, смерти каждый день жду. Господь не торопится меня забирать, и ты Eго не торопи.
- Зря вы так. Ничего плохого я вам не сделаю... Как мне доказать, что я ваш сын?
- Зачем доказывать? Сыновья – они о родителях пекутся, так же, как родители о них когда-то пеклись. Я своего до самой армии пестовала. В девятнадцать призвали его. Пока был в армии, письма писала, думами была с ним. А после армии приехал на два дня, с тех пор его не видела. Знаю, что сынок у него родился.
- Теперь уже четверо.
- Воон как! А ты откуда знаешь?
- Ольга Герасимовна, я, я – сын ваш. Помните, когда мне пять лет исполнилось, вы щенка подарили? Я его вечером с собой в постель брал, а вы ругались.
- Нет, не помню.
- А вот шрам на локте. Потрогайте! Вы обед готовили, а я под руками вертелся и нечаянно прислонился к раскалённой кочерге. Вы мне несколько дней маслом подсолнечным ожог смазывали.
- Не помню.
- А друга моего Ваську Петренко помните? Он тоже безотцовщиной был. С матерью его, правда, вы не ладили.
- Не помню, мил человек.
- Да как же так! Я и лицом на вас похож. Я – сын ваш, а вы – мать моя.
У старушки дрогнули веки. Толик не видел этого - темнота надёжно скрывала выражение лица матери.
- Однажды я влюбился. Мне было четырнадцать, а ей двенадцать. Я привёл «невесту» домой и сказал, что теперь она будет жить с нами. Вы прогнали «невесту» и отлупили меня. Помните?... Неужели ничего не помните? Как же так – забыть такое!... Я заберу вас к себе.
- Нет, мил человек, мне здесь привычнее. Я хоть и слепа, но каждый уголок знаю, каждую стеночку. Ты иди спать, не тревожься. Утром поедешь


Толик проснулся с больной головой. Не думал, что так повидается с матерью. Ожидал чуть ли не праздничной суеты, слёз радости, ахов и охов. А оно, вишь, как получилось. Не признала мать сына своего. Ехал сюда с тяжёлым сердцем, а уезжает с глыбой на душе. Что-то подсказывало ему, повиниться надо перед матерью, но не чувствовал сын вины своей перед нею, значит, и каяться было не в чем. От чая, предложенного матерью, отказался. Закинул рюкзак на плечо, подошёл к ней, не решаясь обнять на прощанье. Всматривался в морщинистое лицо и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза.
- Поехал я.
- Доброго пути.
Ступил на подворье, оглянулся. В окне увидел мать. Лицо её казалось печальным. Отворил калитку и зашагал широким шагом по улице в сторону околицы. Чем дальше уходил от деревни, тем легче становилось. Чикнул воображаемым ножом, отрезав широкий ломоть жизненного хлеба, бросил его на дорогу и сразу же успокоился. «У каждого своя судьба. А мне семью поднимать надо», - сказал сам себе Толик и зашагал ещё быстрее, мысленно отправляясь туда, где был его дом, жена и дети.

Ольга Герасимовна долго сидела на своём посту у окна. Ни разу не шелохнулась. Наконец, произнесла вслух:

- Вот и свиделись, сынок. Успел таки.




--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home


Спасибо сказали:
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
MeaCulpa
сообщение 29.11.2007, 17:01
Сообщение #4


Ты где-то там...

Группа: Gold Member
Сообщений: 1848
Регистрация: 17.2.2006
Из: Волшебная страна

Блог

Спасибо сказали: 1067 раз(а)


У меня аж холодок по телу пробежал от последней строчки....

Ань, спасибо


--------------------
-Слушайте, у вас часто бывают дни, когда у вас крысы на душе скребут?
-Вы хотели сказать кошки?
-Да нет. Кошки - это когда ты поправилась на пять килограммов или за окном льет дождь. А крысы - это гораздо хуже...
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
MeaCulpa
сообщение 29.11.2007, 17:09
Сообщение #5


Ты где-то там...

Группа: Gold Member
Сообщений: 1848
Регистрация: 17.2.2006
Из: Волшебная страна

Блог

Спасибо сказали: 1067 раз(а)


Вот тоже рассказ про маму.. Не знаю, будет ли он в тему.
Первый раз прочитала на нашем форуме, думаю ему тут место.

Мама



Мама купила мне велосипед. Я прыгал вокруг нее как ребенок.
Да я и был ребенком шести лет. Немного оседлав свой восторг я отошел в сторону:
-Спасибо мама, как-то застенчиво сказал я.
Да, я никогда не был ласковым ребенком. Чтобы там обнять и поцеловать, прижавшись к ней. Никогда.
-И в кого ты такой неласковый, улыбаясь говорила мама.
-Ну мам,- я же ласков с девочками, меня даже Ленка вчера поцеловала.
-Эх ты,- обхватив мою шею и теребя мои волосы - ответила она.
Вырвавшись из ее объятий, сверкая пятками я бросился поделиться этой поистине радостной новостью с пацанами.

Как неумолимо бежит время. Казалось, еще вчера играли с ребятами в прятки, были разбойниками и казаками. Бродили, бегали беззаботными глазами погороду. Рассматривали прелести девочек в подъездах.
Прятки остались, но сейчас я уже прячусь не от Кольки из семнадцатой и не от Ленки из двадцать пятой. Прячусь от книг, от профессора нашего университета, также спрятавшего свой хитрый взгляд за толстым стеклом в костяной оправе, от проблем быта.
Уже и деревья кажутся не такими большими, и ноги, в этих смешных сандалиях, превратились в мужскую ступню сорок четвертого размера. Лишь какие-то воспоминания. Помню лишь свои слезы. Мама сняла ремень со стенки.
- Мама, не надо.- Ну за что, они сами не отдавали свои игрушки.
Помню дядю милиционера, который к нам приходил, по поводу этого так сказать маленького проступка. У маленьких - маленькие проступки.
-Ну мама, за что?- голосил я на весь дом.
-Что же ты делаешь негодник?!
-Тебе мало игрушек?
-Я тебе в чем-то отказываю, в твоих прихотях,- кричала мама, меняя фразы с кожаным ремнем.
-Да как ты мог ударить по голове кирпичом Колю.
-А Лену? - Зачем ты ее тащил за волосы по всему двору? Это же девочка.
Я был заперт в комнате.
Ну да ладно, все уладилось. Все потом помирились: Эх детство.
Да, все изменилось. Все стало казаться с другой точки зрения. С более взрослой.
Дядя милиционер с усиками - стал ментом. Светка с Ленкой поменяли свои детские формы. Теперь уже не проходил шоколадный бартер. Да и мои желания возросли.
Мороженое с лиманадом поменялось на водку с пивом. Теперь за свои поступки я должен
отвечать сам, самостоятельно. Взял академ, чтобы из универа не выгнали. Это как в том
анекдоте:
-А ты что развелся то?
-Плохо что ли готовила?
-Да нет. За непосещаемость.
За все нужно платить. Платить самому. Вот в этом я не хотел взрослеть ни капли. Я взрослый, я решаю свои проблемы сам; я пью с кем хочу, я приду во столько, во сколько мне это заблагорассудиться. Я взрослый настолько, что могу сказать без зазрения совести. Назвать ее на.
-Слышь, мать - дай мне пять сотен.
Дает. Иду на день рождения к Ленке.
-Когда вернешься?
-Не знаю мам. Может завтра вечером.
Пришел через два дня, не один. С Ленкой. Мамы не было дома. Сразу на кухню. -<слово паразит>: Даже поесть не оставила. Сложно что ли. Поворачиваюсь к шкафу. Записка: Я до вечера среды в командировке.
-Деньги в моей тумбочке. Целую. Не баловаться.
Пошел, нет, рванул со скоростью света в ее комнату. Глаза прокрутились - три семерки вместе с носом. Две штуки. Так-с. Сегодня суббота, полдень. По пять сотен на день. До вечера, до среды.
-Ленка,- живем.
-Привет мать. Как дела?
-Сам то как?
-Нормально все.
-Мам ты же знаешь Ленку. Так вот. Она теперь будет жить со мной, в моей комнате. ::. ?
Ленка появилась вовремя, выручила от ответа на ненужные вопросы.
-Так-с.
-Хоть вы и знакомы, вот мам - моя девушка.
-Здраствуй, наигранной улыбкой, поприветствовала ее мама.
-Здраствуйте, тетя Катя.
-Мам, мы гулять пошли.
-Когда придешь?
-Когда придем?- Ну: не знаю, но не жди. Может опять поздно.
-Нет мам,- она будет со мной.
-Все мам, я не хочу с тобой больше разговаривать,- сказал я закрывая дверь в свою комнату.
-Денег тебе?
-А за что?
-Мам, хорошь прикидоваться. Ты никогда не спрашивала.
-Нет мам.- Я не наркоман.
-Не дашь?!
-Хорошо.- Нет так нет.
-Я ухожу из дома.
-Покушай хоть на дорожку,- съехидничила мать.
-Да пошла ты, хлопнул я дверью.
Улица приняла меня потоками ливня. Мокро, холодно, хоть и лето.
Ленка . Что еще сказать. Да, мама у меня бывает немного резкой. Но зачем бежать от меня, тогда, когда мне больше всего нужна поддержка.
-Сама ты мама- .
-Хорошо.
-Да, да я пойду к друзьям.
-Все пока.
Куда-то сразу подевались те, кто называл меня своим другом. Когда я остался один, без денег, без крыши над головой, под которой всем и всегда так хорошо пилось пиво, съедалось множество бутербродов. Где все? Наверное, тогда я понял, что друзей не может быть много.
Ленка ушла: Увы. Не посчитав меня за грош. Все ушли. Я один. Да будет - вперед!
-Серега,- ты понимаешь,- мать приехала с отдыха,- отзвонил мне на телефон Ромка. -<слово паразит>: опять движение сумки. Опять туда. В неизвестность.
-Привет.
-Привет.
-Ты что такая грустная?
-Скучаю.
-Я тоже.
-Лен, а я квартиру снял.
-Ага, работаю на Вднх, продавцом-консультантом.
-Зарплата какая,- с улыбкой повторяю ее вопрос. Ну на ужин при свечах хватит.
-Придешь?
-Позвони ближе к вечеру.
Как мне нравится, когда она улыбается. Как пахнут ее волосы. Как она смущается, когда я рассматриваю ее в душе. Все стало на круги своя.
Прошло пол года. Все в одинаковом темпе. Девушка, работа, съемная квартира. Восстановился в универе.
-Алло девушка, да, я по объявлению насчет работы.
-Нет, незаконченное высшее.
-Не подхожу?
-Нет.
-Спасибо.
-Алло.
-Да, по объявлению.
-Нет, незаконченное высшее.
-Извините.
Что не говори, ученье - свет. Не всю же жизнь объяснять гражданам, чем отличается этот комбайн от этой прекрасной мясорубки. Без вышки никуда.
-Алло, Серега, здорово. Как дела?
-Здорово Ромка, да нормально все. Сам как?
-Может вечером пивка?.
-Ок. Давай.
-Да, Серега, давай только без девчонок.
-Ок.
-Все, на Первомайской в восемь.
-Да, четыре кружки.
-Мне мать твоя звонила, отхлебывая пиво,- говорит Ромка. Спрашивала, что да как.
-Ну и?
-А я что. Сказал все как есть.
-Сам ты . Что тебе стоит. Позвони да помирись.
-И что?!
-Что, что. Скучает она, волнуется. Как никак, шесть месяцев тебя не видела. Это твоя мать, понимаешь, твоя. Одна, единственная.
Напились.
-Привет.
-Здраствуй.
-Сереж, мне Ромка дал твой телефон, мобильный ты игнорируешь.
-Мам, оставь меня в покое. Что опять? Чем я тебе опять мешаю? У меня своя жизнь.
-Ты мне никогда не мешал и не мешаешь. Ты не забыл, у тебя завтра день рождения. Придешь?
-Нет мама. Все хватит.
-Прости меня, сына,- опустилась в голосе мама. Если я тебя чем-то обидела - прости.
Наверно я все-таки не совсем бесчувственный. Воздержался от грубостей.
-Ну что? Придешь? приедут.
-Посмотрим, мам.
-Можешь взять свою пассию.
-Пока.
Сколько раз слышал трель родного звонка. Сейчас все для меня как будто вновь. Испарина на руках и на лбу.
-Что ты нервничаешь,- поддевала меня Ленка.
Тру руки об джинсы. Нет бы поддержать, а она подкалывает. Молчу. Шелчок.
-Привет мам.
-Здраствуйте тетя Катя, с именинником вас,- поздравляет Ленка.
-Привет. Поздравляю тебя.
-Спасибо мам, с неохотой отдаваясь в ее объятия,- выдавливаю я.
Гости-родственники, выпивка, домашняя еда, приготовленная мамой, улыбки, поздравления - как же все это здорово. Опять воспоминания унесли меня куда-то в детство.
-Сереж,- сказала мама, выдернув меня из воспоминаний. Сегодня твое восемнадцатилетие. Ты стал уже взрослым, как я давно это хотел услышать, мама перевела дыхание. Хоть мы и живем раздельно, мне тебя очень не хватает.
Если я и была неправа когда-то, прости меня пожалуйста.
-Мам!
-Не перебивай сынок. Я не хочу чтобы ты слонялся где-то, и этим подарком, я выражаю свою любовь.
Звон стекла, присоединения остальных к тосту. Я развертываю коробочку с подарком. Ключи. Мама подарила, квартиру, на одной лестничной клетке, рядом, рядом с ней. Обвожу глазами гостей.
-Извините меня,- с комком в горле обращаюсь ко всем. Я сейчас,- выхожу на балкон. На глаза
накатываются слезы. Скурив две сигареты, возвращаюсь.
-Спасибо мама,- как обычно сухо говорю я.
Переехали.
Заканчиваю третий курс, работа отличная, своя квартира, девушка, которую, как мне кажется, люблю больше всего на свете, полный достаток, что еще нужно в двадцать лет.
На протяжении двух лет почти и не общались-то с ней, так если только, по мелочам. Но я все равно знаю, что ей было приятно, зная что я под боком, рядом.
-Привет мам, есть что поесть- с голодным взглядом бежал я на кухню.
-А что, твоя не готовит?
-Мам, хорош заводить старую песню.
-Алло, Сергей,- это вас Евгения Николаевна беспокоит.
-Да, что случилось?
-Сергей,- мама в больницу попала.
-Что, что случилось?
-Когда скорая забирала, сказали что инфаркт.
-Алло, Николай Иванович,- это Сергей, мама в больнице, я прерву командировку.
-А что случилось?
-Я и сам толком не знаю. Позвонила соседка, сказала что скорая забрала с показанием на инфаркт.
-Да, давай, вылетай.
-Вы кем будете?
-Сын я.
-Я главврач, Сергей Александрович.
-Очень приятно, тезка.
-Да, инсульт.
-Это серезно?
-Да. Парализовало конечности.
-Сложно сказать сколько. Сейчас ей нужен только покой и уход. Захожу в палату.
-Ей сделали укол снотворного,- говорит тезка. Надо, чтобы она хорошо выспалась.
-Привет мам. Проснулась. Ну не плачь. Все будет хорошо. Почему не можешь двигаться? От усталости.
-Что со мной. Сереж, скажи правду.
-Мам у тебя был инсульт , парализовало конечности.
-Нет мам, доктор сказал, что все можно восстановить. Физические процедуры. Отдых. Свежий воздух.
-Мам, а давай на дачу махнем все вместе, сказал я вечером уже дома.
-Давай, только можно тебя попросить без Лены.
-Хорошо мам,- не стал спорить я.
В дверь позвонили.
-Здравствуйте Николай Иванович. Проходите.
Николай Иванович, одноклассник мамы, на данный момент директор банка, в котором я работаю. Опять спасибо маме, пристроила.
-Налей в вазу воды.
-Привет Катенька. Как ты?
-Да как. Сам видишь, но обещали что поправлюсь.
-Спасибо за цветы,- улыбнулась мама.
Я вышел на балкон, покурить.
-Серега,- прервал меня от моих размышлений Николай Иванович. Мама сказала, что вы на дачу хотите съездить.
-Ага, только ведь на работу надо.
-Ну, насчет работы ты можешь не волноваться. Поезжайте. Ей сейчас отдых нужен. Побудь рядом с ней хотя бы недельку.
-Спасибо Николай Иванович.
-Ладно, давайте, аккуратно там. Я к выходным заскочу. Да, кстати, поедем ко мне, я тебе кресло инвалидное дам. Жена умерла, а кресло осталось. А то сам знаешь, в наших больницах ничего не дождешься.
Договорился с Евгенией Николаевной, медсестра с тридцатилетним стажем, да к тому же наша
соседка, будет присматривать за мамой, на время моих командировок.
-Лен, ты давай тоже, не ссорьтесь только. Ты же знаешь, маме сейчас нельзя волноваться. Заходи к ней почаще. Меня целый месяц не будет. Все, давай, мне в аэропорт надо. Захожу в мамину квартиру.
-Да мам, на месяц. Это важная для нас поездка. Ну все, давай. Смотри аккуратно здесь без меня. И с Ленкой не ругайтесь, тебе нельзя волноваться.
-Не подходит она тебе.
-Мам, все, давай не будем. Я пожалуй как-нибудь сам разберусь. Ну все, я побежал. Целую ее в щеку.
-И тебе удачи.
Оставалось последнее совещание. Побрившись, спускаюсь в гостиничный кафе-бар, завтракаю.
Какое-то непонятное ощущение внутри, в груди. Сердце сжимается.
-Алло, Евгения Николаевна, у вас все нормально. Как мама?
-Нормально все, не беспокойся. Спит она. Я только ей укол сделала.
-Да, сегодня вечером прилечу. Ну все, до свиданья. До вечера.
Как же долго тянулся этот месяц. Ну вот и все, последнее совещание окончено, мы получили этот кредит. Все, осталось только забрать из гостиницы вещи, перекусить и в аэропорт.
-Алло Сергей. Это Евгения Николаевна.
-Что, что случилось?
-У мамы был повторный приступ. Врачи не стали забирать ее в больницу,сказав, что передвигать ее очень опасно. Поставили капельницу. Сейчас вот только доктор уехал. Давление стабилизировалось.
-Спасибо вам, что позвонили. У нас нелетная погода, отложили рейс на три часа.
-Девушка, милая, ну может можно что-то сделать. У меня мама при смерти.
-Я сожалею молодой человек, но от меня ничего не зависит. Все рейсы отложили. Посмотрите
погода какая.
Молча сижу в баре, пью, пускаю дым в потолок. Наконец-то объявляют рейс.
-Как это случилось?
-Сергей, не хотела говорить, но: Она сидела у окна, воздухом дышала, я подошла чтобы накрыть ее пледом, прохладно было уже, подъехала машина, а там: твоя Ленка с каким-то мужиком в машине целовалась. Машина как раз под фонарем стояла. Все видно было как на ладони. Она успела, мне и сказать только что: -Смотри Жень, я же говорю, не пара она ему, и, стала задыхаться.
Я переложила ее на кровать и в скорую позвонила. До их приезда укол сделала.
Открылась дверь и зашла Ленка.
-Здрасьте. Серега, ты что не мог позвонить,- улыбнувшись, спросила Ленка. Встаю со стула, пощечина. Она падает. Хочу добавить, но Евгения Николаевна останавливает.
-Вон из моего дома. Вон, вон, девушка с моральными устоями отличающимися от общепринятых, я сказал. У тебя час, слышишь, ровно час, чтобы отсюда убраться.
Соседка схватила меня за руки: -Тише, успокойся, не буди маму.
-Мам, я опять обкакался,- из своей кроватки улыбался я.
Она беспрекословно брала и меняла мои пеленки, посыпала присыпкой, ласково говоря:
-Ах ты мой маленький засранец.
Сейчас проще. Сейчас даже памперсы для взрослых есть.
-Вот так. Вот мы и переодели тебя. Ну что ты плачешь? Не плачь, не надо.
После этого приступа она уже не могла говорить. Лишь какие-то шипяще-гортанные звуки.
-Мам, ну поешь немного,- подносил к ее рту я ложку. Нет мам, не отворачивай голову. Тебе надо сил набираться чтобы поправиться.
Ей было стыдно, когда я менял ей памперсы, постель. Из-за этого она отказывалась от воды, от еды.
-Мам, ну ты что в самом деле? Хоть ложку каши съешь.
-Кхшш, кхшш.
-Мам, а сколько ты за мной убирала, кормила с ложки, когда я болел. Что ты мне говорила:
-Ложечку кашки съешь и поправишься.
-Ну вот мам, молодец. Давай еще немного.
-Кхшш, кхшш.
Я смотрю на нее, заглядываю в ее глаза, пытаясь угадать, что она хочет. Днем она все больше спит. Соседка не отходя дежурит около нее, несет свой дневной пост. Прихожу с работы, принимаю вечернюю вахту. Мне уже везде слышатся эти звуки - кхшш, кхшш. Быстро бегу домой. Заходят пацаны. Зовут пивка попить. Вежливо тказываюсь. Отсыпают травы. Иду на балкон. Забиваю, курю, чтобы хоть как-то отвлечься. Захожу в комнату. Все по новой. Кхшш, кхшш. Сейчас мам, сейчас. Переодеваю, кормлю.
-Да мам, сейчас телевизор посмотрим. Подкладываю ей еще одну подушку. Уже ее по звукам понимаю.
Да мама, сейчас переключу. Какой-то сериал. Она их любит.
Заметная улыбка на ее лице. Она смотрит на эти картинки, а я на нее. Боже, как ее болезнь изменила. Еще три месяца назад эта сорокадвухлетняя женщина вся дышала красотой. Румяное лицо, фигура. Я даже завидовал, своему директору, который пытался за ней ухаживать. Она была поистине красивой женщиной. Она так и не пересекла ни с кем свою судьбу после смерти отца. Сейчас же одеяло скрывало тело скукоженной, морщинистой старухи. Кладу к ней на грудь свою голову, укрываясь ее рукой. Засыпаю. Снится детство.
-Ааа, мама больно,- орал я на весь двор.
-Что случилось, обнимая меня,- спросила мама.
-Я с дерева упал, показывая свои руки, которые были все в занозах,- плакал я.
Она меня уложила на кровать, смазала йодом ссадины. Я помню только ее руки, которые могли незаметно вынуть все занозы, погладив, убрать боль. Как же мне сейчас хотелось вытащить занозу из ее сердца.
Проснулся от шума телевизора. Осторожно встал, чтобы не тревожить маму. Иду на кухню,
выпить стакан воды. Возвращаюсь, накрываю ее, наклоняюсь поцеловать. Холодный ветер, распахивая окно, врывается в комнату. Холодное лицо, с застывшей улыбкой.
Ночной ветер треплет волосы, дает забыться, успокоиться. Надышаться можно только ветром.
Два дня на даче. С детства не переношу процедуры подготовки к похоронам.
Отпетые священником псалмы, плач женщин за моей спиной, горсть земли в руках. Последний путь.
-Серега ты идешь,- окликнул меня Ромка.
-Нет, вы идите, я побуду еще.
-Мамка твоя?- вывел меня из раздумий чей-то голос. Это были могильщики.
-Да.
Они присели рядом. Я разлил по стаканам оставшуюся водку.
-Меня Кузьмичом все кличут, а это дружище мой - Колян.
Помянули.
-А моя мамка вот, рядом покоится,- показывая рукой на соседнюю могилу, проговорил Кузьмич.
-А твоя?- обратился я к Коляну.
-Я ее не знаю. Я из детдома.
Помолчали. Колян сбегал еще за бутылкой водки.
-Давайте,- сказал я, наполняя стаканы, за всех живых матерей-здоровья им, и, за всех ушедших - пусть земля им будет пухом.
Я поднял к небу влажные глаза:
-Посмотри мама на этих славных детишек. Как ты и хотела: мальчик и девочка. На мою жену, на этот залитый солнцем двор. Прислушайся. Ты слышишь? Шум волн, крики чаек. Это была твоя мечта, иметь домик на берегу моря, видеть меня счастливым. Посмотри же
- я счастлив, только мне не хватает тебя.
Легкий ветерок качнул кресло-качалку. На секунду мне показалось, будто она сидела в нем и смотрела на все это такими же счастливыми глазами, как и я.
Солнце озарило землю. . Эх: Земляне.
Почему то вспомнились слова из книги Г. Г Маркеса Человек не связан с землей, если в
ней не лежит его покойник ". Сто лет одиночества прошли. Я возвращался на свою родную землю. О которой я никогда не забывал и не забуду. На землю, где покоится прах матери.
Издалека заметил, покрашенную ограду, ухоженную могилу, свежие цветы на ней.
-Не обманул Кузьмич. Присматривает,- каким-то теплым чувством разлилось по телу.
Открыл калитку, зашел, присел на скамейку: -Здравствуй, Мама. Я дома.


--------------------
-Слушайте, у вас часто бывают дни, когда у вас крысы на душе скребут?
-Вы хотели сказать кошки?
-Да нет. Кошки - это когда ты поправилась на пять килограммов или за окном льет дождь. А крысы - это гораздо хуже...


Спасибо сказали:
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 30.11.2007, 1:01
Сообщение #6


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Цитата (MeaCulpa @ 29.11.2007 - 15:49)
Вот тоже рассказ про маму.. Не знаю, будет ли он в тему.

В тему, Катюш, в тему...

---------------
Людмила Куликова

Предчувствие

Уж и вечер наступил, а дождь всё не унимался.
- Эй, Платоныч, свези-ка меня к матушке! – прокричал малец по имени Гришутка.
Платонычем он своего отца дразнит. Все его так зовут: и на селе, и дядьки, что с ним в хате гуляют – водку пьют, и маманька.

Та любит соседке нахваливаться: «Вчерась Платоныч до чего миловал, хожу врастопырку – всё промеж ног поистёр, потливый конь!». И хохочет. А соседка на нее с завистью смотрит. Своего-то дядю Власа почём зря коромыслом гоняет. Гоняет да приговаривает: «Что за несчастье такое! ЛюдЯм – всё, а мне – ничего, даже мужик – и тот протухший!»

Но Гришутка, как ни принюхивался, ничего такого за дядей Власом не замечал. От него пахло мотоциклом. «А! – думал Гришутка, - любит Любка приврать. За ней это водится».

Платоныч не торопился. Брякал там чем-то, поругивался матерно. Гришутке слова матерные слух не резали. Он с ними вырос, они были также неотделимы от мира, как дождь, как бочка, насмерть зажатая рыжими от ржавчины обручами, в которую с крыши по желобку стекала вода; как коровья лепешка, наступив в которую нечаянно, Гришутку не воротило, а доставляло удовольствие подольше походить с налипшим на сандаль навозом, пока тот сам собой не изотрется, не отвалится.

Гришутка тоже иногда выругается, не подозревая, что сказал плохое слово. Упадёт, блаженно раскинув руки, на свежее, накошенное на дальнем туманном лугу, разнотравье, которое через несколько дней, основательно прожарившись на солнышке, превратится в сено, и щербатым своим ртом, задыхаясь, произнесет: «Ёб твою, хорошо-то как!».

Гришутка жил с отцом-матерью с рождения, уже седьмой год. Жизнь их была размеренной, как тиканье часов настенных. Нельзя сказать, чтоб Гришутке не нравилась или надоела их жизнь. Но чего-то не хватало в ней такого... Да он и сам не знал – чего.
А на часы поглядывал, слушал тиканье, хотел распознать звуки речи человеческой в нём, но не мог. Тыкал ложкой в кашу пшённую и тоскливо по-взрослому думал: «Бля, так и жизнь пройдёт».
А сейчас засвербило ему собраться в дорогу, поехать домой – вдруг какое приключение случится.
Они с Платонычем здесь с самого утра. Отец ковырялся в железках: то точил, то сверлил, то гайки прикручивал. Сегодня Гришутку ничего не интресовало - отцу он был не помощник. И под руками у него не болтался. Ходил в неясном предчувствии, волнение охватывало его тощую грудочку. Исходил весь двор. Здесь была когда-то МТС, а с тех пор, как её перевели в совхоз, осталось огороженное пространство с навесами, верстаками, каким-то брошенным инструментом, тисками, намертво прикрученными к столам, и множество железок, из которых мужики то и дело что-то для себя мастерили.

Вот и ходил Гришутка по двору бывшей МТС, поливаемый дождём, пинал всякую, попавшую под ноги, железку и маялся от нераспознанного чувства. Иногда он переставал ходить, прислушивался к себе, тискал ручёнками живот, бока. Давил ладошками, думал, может, через горлышко выскочит, тогда легче и понятней станет.
«Вот падла, чего оно там?» - спрашивал себя Гришутка, поворачивался спиной к дождю, расстёгивал батькин болоньевый плащ, задирал свитерок, рубашку, смотрел с недоумением на живот – чего-й-то там бродит, такое непонятное?
Ему вдруг захотелось петь. Гришутка оглянулся, не видит ли Платоныч его страдания, отошёл на всякий случай подальше, и тихонько затянул:

«Миллион, миллион, миллион
алых роз
из окна, из окна, из окна
видишь ты...»

Гришутка внезапно замолчал. Задумался. Пошёл, печальный, к отцу.
- Платоныч, чего ты возишься? Отведи к матушке скорей!
Отец взглянул на сына, подумал: «Кабы не заболел».
- Погоди, вот закончу...
- Нет, сейчас!
- Что командуешь, тля!
- Отведи, а то поздно будет.
Платоныч, внимательно окинув Гришутку, убедился: «Заболел!» и стал собирать рюкзак. А Гришутка готовился принять в себя то, что должно сейчас произойти. Он набирал ртом побольше воздуха, чтоб усмирить сердцебиение.
Отец собрался скоро. Пошли.
Сердце Гришутки бухало, даже уши заложило. Он то и дело посматривал на отца, слышит ли? Но тот шёл размашисто, опустив голову, и, казалось, кроме размытой, в лужах, колеи, не видел ничего, и ко всему был глух. «Ну ладно, - успокаивал себя Гришутка, - чуть пройдём и случится. Вот Платоныч удивится-то!».
Шлёпали отец с сыном по грязи довольно долго. Уж к селу подходить стали.
- Стой, Платоныч! – скомандовал Гришутка.
- Что такое?! – вздрогнул от неожиданности отец.
Гришутка всмотрелся в даль, затянутую дождём, оглянулся, поискал глазами в скудном пейзаже непогоды что-то, но так и не нашёл ничего. Сказал:
- Подождём.
- Чего ждать? Пошли! Вон, как цуцик весь дрожишь! - Платоныч потянул сына за руку.
- Не замёрз я... Подождём.
Гришутка даже закрыл глаза, чтоб не видеть постепенное приближенье того, что так заставляло колотиться его сердце. Звуки дождя мешали ему сосредоточиться. Гришутка ощелил глазки, но увидел только понурившегося Платоныча, съёжившегося, - видать, ему уже и за воротник натекло.
Гришутке стало жаль отца. Мало того, что он сам мучается, ещё и Платонычу достаётся. Нет, пошли.
Стали подходить к хате. Гришутку вдруг осенило: это что-то, чего он так ждёт целый день, наверное, давно уже дома, надо торопиться, как бы оно не исчезло. Мальчик оставил отцову руку и побежал вперёд. Перелетел через ступеньки крыльца, в сенях остановился, зажмурился, чтоб сразу не увидеть чудо, толкнул дверь, шагнул через порог, постоял чуток и открыл глаза.
Всё было по-прежнему. Матушка месила тесто, кот топорщил шёрстку, сладко потягиваясь, даже часы тикали, как ни в чём не бывало. Пахло домом родным.
- Мам, а что, ничего сегодня не было?! – с надеждой вскричал Гришутка.
- Ой! Что ты так кричишь? – всплеснула руками мать, мука так и посыпалась с ладоней.
- Скажи, не было?
- А что должно быть?
- Ты скажи, скажи!
- Да нет, вроде, - припоминая, ушла взглядом в себя мать.
- Не может быть! – всё упало в Гришутке.
Вошёл отец.
- Платоныч, мне так плохо! – кинулся сын к отцу.
Мать подскочила, обняла, припорошила мукой.
- Ну-ну! Большой мужик и плачешь, - а сама на мужа смотрит, глазами спрашивая, в чём дело.
Платоныч только плечами пожимает.
- Пойдём, сынок. Полежишь. Устал, небось?
Повела матушка Гришутку в детскую. Помогла ему раздется до трусов. Руки и ноги сына были грязные, но мать не стала его мыть. Уложила в постель, укрыла одеялом до подбородка и, сказав «Спи, детка», тихонько удалилась.

А Гришутку душили слёзы. Плакалось ему от обиды. Он так ждал, так ждал чуда, что даже в груди шевелилось, а оно почему-то не случилось. Он готовился к нему весь день, был смирен и чуток, и бесконечность дня принимал безропотно с надеждой о необычном его окончании.
Гришутка хотел было привычно излить свои чувства через слова матерные, но они вдруг растерялись. И лежал он пустой, молчаливый, новый. И со слезами уходили все его зряшные тревоги и пустячные переживания.

А на другой день всё забылось...



--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 4.12.2007, 12:19
Сообщение #7


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


М а м а


Есть очень красивые клиники. Светлые, с чистыми, блестящими полами, высокими потолками и вымытыми окнами. В них привидениями передвигаются опрятные больные. На фоне всеобщего больничного сияния страшны их глаза - тусклые, жалостливые, вымаливающие сострадание. Семенящие походки и разговоры шёпотом оказывают более гнетущее впечатление, чем атмосфера похорон. Здесь персонал вышколен, улыбки вынуждены, а уколы делаются больнее. Конечно, я не хотела определять мать в такое место. Я отвезла её в обычную районную больницу.

Пол в палате давно не мылся, пушистые клубы пыли прятались под кроватью. Когда дверь в палату открывалась, то сквозняком выгоняло их из укрытия, и они весело перемещались по центру комнаты. В огромные щели оконных рам была заткнута серо-жёлтая техническая вата, которая торчала клоками по всему периметру окна, украшенному двумя тощими выцветшими занавесками. На потолке и стенах коричневые разводы протечек сплетались в причудливые узоры. Мать лежала на высокой койке. Я стояла рядом и смотрела ей в лицо.
- Только не вздумай плакать. Здесь хорошо. Душевные больные, внимательные сестрички. Если что понадобится – кричи. И погромче, иначе могут не услышать. Поняла?

Мать уставилась в один из ржавых разводов на стыке потолка и стены и молчала. Её плотно сжатые губы и образовавшиеся жесткие складки вокруг них выдавали несогласие. Я чувствовала, что внутренне она сопротивляется моему решению определить её именно сюда.
- Обживёшься, привыкнешь – понравится. Врачи сказали, что пробудешь здесь недолго – каких-то пару месяцев. Ну, всё. Я побежала. Не скучай.
Я наклонилась, чтоб поцеловать мать в щеку, но она резко отвернулась к стене, и мои губы уткнулись в давно немытые волосы, источающие старческое зловоние. Это было единственное место на её теле, которое распространяло запах старости. Меня чуть не стошнило. Я сдержалась, распрямилась, похлопала мать по плечу и покинула палату.

Я медленно шла по длинному узкому коридору. На сестринском посту больной открыто флиртовал с дежурной. Он устроился одним бедром на столе, игриво смеялся и во всеуслышанье говорил ей комплименты. В комнате отдыха пятеро пациентов забивали в «козла», с азартом стуча костяшками по столешнице. Дверь в одну из палат была широко открыта, оттуда доносился громкий плач. По коридору навстречу попадались быстро снующие к общему холодильнику и обратно в палаты тётки в цветастых домашних халатах со свертками в руках. Больница жила своей естественной неприукрашенной жизнью.

Я вышла во двор. Это был небольшой уютный сквер. Высокие берёзы и осины создавали иллюзию трепыхания пространства – мелко подрагивали листочки, шевеля солнечные лучи, рассеянные сквозь сито листвы. Моего спокойствия хватило до ближайшей парковой скамейки. Я присела, закрыла глаза и уже не смогла отделаться он навязчивых видений.

***

Огромная кухня общежития выглядела базарной площадью. Вечерами проголодавшееся многолюдье однообразно гудело и к полуночи рассасывалось. В этот день народ не торопился расходиться. Обсуждали Верку. Она снова ушла на блядки, оставив недавно родившегося ребёнка одного в комнате, предусмотрительно полуоткрыв входную дверь. У женщин подгорал лук на сковородках, пережаривалось мясо, выкипал суп, но слово своё сказала каждая.
- Задушить гадину!
- Подать в суд, пусть лишат материнства!
- Отпи*дить всей общагой!
- Надо папашу найти. Может, он порядочный. Кто знает, от кого ребёнок-то?
- А я предлагаю Верку изловить и насильно в больницу увезти, пусть ей матку вырежут.
- Давайте дежурство установим! Начнём с порядковых номеров комнат. По одному дню на комнату. Соберём общую кассу на детское питание.
- Ага! Она только того и ждёт!
- В любом случае надо письмо в РОНО написать.
- Матери её сообщить, пусть приезжает и рОстит внучку, раз такую дочку воспитала.
- Чё тут думать! Вон Шолоховы бездетны, отдать им ребёнка. Верка и не спохватится.
Послышался плач младенца.
- Тань, иди, - толкнула одна свою товарку локтем в бок.
- Эт чё - мой ребёнок? Я вчера с ним целый день в свой кровный отгул сидела. Иди сама.
- Ну и пойду. Девчата, а кто на ночь к себе возьмёт? Моя соседка сегодня в третью смену, я Димку ночевать позвала.
- Мы можем, - одновременно сказали две подружки-старые девы, прописавшиеся в общежитии навечно. - Завтра у нас выходной, так что на целый день возьмём.
- А Верке этой точно надо пи*дюлей отвешать!

***

Анна Николаевна, воспитательница круглосуточного детского сада, нервничала. Пятница. Всех детей забрали родители. Одна Тоня осталась. Её и в положенную среду никто не забирал, так и жила в садике всю неделю до пятницы. В конце недели приходила пьяненькая мамаша и уволакивала печальную дочь домой. Но бывало, что никто не приходил, тогда воспитатели брали Тоню к себе домой. У Анны Николаевны собственных трое детей, пьющий муж и сварливая больная свекровь. А тут ещё эта Тонька.
- Анна Николаевна, я, как рыбка, сяду в уголочке и не буду вам мешать. Заберите, а? А то мамины дядьки такие вонючие, и мне там даже спрятаться негде.
- Горе ты наше! Давай ещё полчаса подождём.
- Не придёт она.
- Ну, тогда собирайся. Живо! И чтоб я тебя дома не видела, не слышала. Детсадовские и так в печёнках сидят, ещё в собственной хате от них роздыху не будет.
- Я, как рыбка, Анна Николаевна, - шёпотом заверила Тоня.

***

На большой перемене подошёл к Тоне старшеклассник.
- Эй! Иди в ментовку мать вызволять. Видел, как её прям с газона пьяную в хламину патруль забрал. Знаешь, где отделение?
- Знаю, - Тоня густо покраснела и опустила глаза. Она едва дождалась конца уроков. Как только прозвенел звонок, отправилась в районное отделение милиции. Там дежурный подвёл её к обрешечённой с двух сторон угловой комнате.
- Воон мамаша твоя, валяется. Хотели её в вытрезвитель определить, да что с неё взять, только тратиться на таких. Забирай!
Дежурный открыл дверь и пропустил девочку за решётку. Приближаясь к матери, она всё сильнее морщила нос – от мокрой юбки отвратительно воняло мочoй.
- Мам, вставай, - тихо попросила Тоня.
Милиционер вернулся в камеру, подошёл к лежащей и пнул её сапогом в бок.
- Не бейте! Это не ваша мама! Это моя мама! – закричала Тоня.
- Да кто её бьёт, пошевелил только. Давай, шалава, поднимайся! – он схватил женщину под мышки и попытался поставить на ноги, но та съезжала на пол. – Придётся тебе завтра придти, - сказал дежурный, обращаясь к Тоне.
- Никуда я не пойду. Я с ней останусь.
- Посторонним не положено в камере находиться. Завтра придёшь. Выходи! – он опустил на пол пьяную и стал выталкивать Тоню.
- Разрешите мне здесь переночевать?
- Не положено! Иди домой. К завтрему проспится мать, тогда и приходи.
- Ей на полу холодно.
- Иди, я сказал! Холодно! Нечего напиваться, как свинье. Трезвые в тёплых постелях спят, а пьяные где попало.
- Дяденька, пожалуйста...
- Уйди! Не канючь!
Тоня вышла из помещения. В коридоре приметила скамью. Села, пристроив портфель рядом, и стала ждать. Весь вечер просидела девочка, не меняя позы. Мимо туда-сюда ходили милиционеры и простые граждане. Всяк коротко посматривал на неё: то с любопытством, то с недоумением. А с наступлением ночи Тоня легла на бочок, подпихнув портфель под голову и уснула до самого утра.

***

Подул ветерок, стало зябко, я поёжилась, и видения исчезли. Я не любила мать, иногда просто ненавидела её. В этом мы питали друг к другу взаимность. Но мы жили вместе. Она состарилась, изнурилась смертельной болезнью, и я вынуждена была ухаживать за ней. Моя жизнь прошла под знаком матери. Бессмысленное, конвульсивное существование. Я была за неё в ответе, и это бесконечно тяготило меня. Она сжирала мою жизнь, как ненасытный дистрофик, дорвавшийся до еды. Я лгала всё это время, делая вид, что мне терпимо её общество. Надо вернуться, сказать об этом, иначе потом будет поздно.

Я очень торопилась и почти влетела в палату. Мать лежала в том же положении, в каком я её оставила. Она посмотрела на меня и заплакала.
- Я боюсь, Тоня. Так боюсь умирать! Не хочу закрывать глаза. Закрою и умру. Исчезну и перестану чувствовать. Меня не будет, Тоня! Меня просто не станет на этом свете! Страшно. Такая короткая жизнь. И вечное пребывание в черноте, без чувств, без красок, как в обмороке.
Я слушала и поражалась. Как она смогла это постичь? Как доверилась страху? На мгновенье стало её жалко, но я решила не отступать от своего намерения.
- Знаешь, я никогда не любила тебя. В раннем детстве боялась, а потом ненавидела. Зачем тебе этот мир, где тебя не любят?
Мать повернула ко мне голову. Я заметила в её глазах интерес.
- А я тебя всегда любила.
- Врёшь!!! – неожиданно я сорвалась на крик. – Ты любила только себя и свои увеселения! Мужиков любила! Развлекаться! Ты никогда не работала толком! С шестнадцати лет я содержу тебя! Потаскуха! Алкоголичка! Я тебя ненавидела, но кормила, а ты меня любила и вечно оставляла на произвол судьбы, проедала-пропивала меня, как ржавчина! Чужие люди выкормили и вырастили твою дочь! А где была ты?!!
- Я тебя люблю.
- Замолчи!!!... Не испытывай моё терпение!... Перед смертью ты вспомнила о любви. Думаешь, я поверю тебе? Бред!
- Мне страшно умирать. Тебя не будет со мной, - снова заплакала мать. – Не уходи, Тоня. Не оставляй меня здесь одну.
Нет, она меня доконает! Теперь я вообще не смогу отсюда уйти. Я подошла к окну. Солнце просачивалось сквозь листву, покрывая садовые скамейки мерцающими бликами.
- Крепись, - не оборачиваясь сказала я матери напоследок, развернулась и вышла в коридор.

***

Через два месяца я посетила мать ещё раз. Она заметно похудела. Лицо приобрело желтоватый оттенок. Кожа на скулах натянулась, морщины разгладились, нос заострился. Глаза испуганно смотрели из тёмной глубины глазниц. Увидела меня, подбородок её затрясся, руки, лежащие поверх одеяла, задрожали.
- Прости меня, Тоня, - едва слышно произнесла мать. И после паузы добавила, – Мне уже не так страшно.
Я присела на край кровати, взяла её руки в свои. В них не осталось жизненного тепла. Теперь пахло не только от волос. Всё тело источало странный кислый запах, как будто кающаяся её душа выжигала кислотным огнём следы былых грехов.
- Они не делают мне уколов... дома я ничего не чувствовала... а здесь такие нестерпимые боли крутят тело... криком кричу... никто не приходит, - мать заплакала и, всхлипывая, продолжала, - уж я стала Бога молить, чтоб забрал меня скорей.. смерть послал мне... изнемогла я... аппетита нет... в утку оправляюсь... устала я, доченька... ох, как устала... мне бы только часок без боли...
Она плакала, нелепо растягивая губы, показывая розовые дёсны.
- Пойду сейчас и потребую, пусть укол сделают, - я встала, но мать удержала мою руку.
- Не ходи... дай на тебя посмотреть... мне всё равно уже скоро помира... – она внезапно замолчала, только глаза, казалось, продолжали говорить.
- Я люблю тебя, мама. Слышишь? – я наклонилась к её уху, - Я люблю тебя. Мамочка, слышишь? Кивни, пожалуйста. Мама...
Из матери вышел утробный глухой стон, её лицо исказила гримаса боли, тело непроизвольно вытянулось, она широко открыла глаза и почти прошипела:
- Страшно как!
А после обмякла, закрыла глаза и испустила дух.
Я долго плакала над ней, не замечая противного запаха смерти, убивалась по моей непутёвой жизни, и сердце сжималось в предчувствии неизбежного – так, как я любила мать, мне уже никого никогда не полюбить.

Людмила Куликова




--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
MeaCulpa
сообщение 4.12.2007, 14:02
Сообщение #8


Ты где-то там...

Группа: Gold Member
Сообщений: 1848
Регистрация: 17.2.2006
Из: Волшебная страна

Блог

Спасибо сказали: 1067 раз(а)


Аня, спасибо тебе за рассказы...


--------------------
-Слушайте, у вас часто бывают дни, когда у вас крысы на душе скребут?
-Вы хотели сказать кошки?
-Да нет. Кошки - это когда ты поправилась на пять килограммов или за окном льет дождь. А крысы - это гораздо хуже...
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 8.12.2007, 15:45
Сообщение #9


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Катюш, мне-то за что ))
чертовски радует, что не перевелись авторы, которым небезразлично озвучивать непопулярно-непродаваемые темы: писать не противно, но человечно, правдиво, но без отступлений в более положительную или отрицательную сторону, чем есть на самом деле, без лишней патетики и надрыва.

----------------

Диктуйте, фрау даун!


Её звали Вероника Штамм.

Она не была китаянкой, но считала, что глаза у неё китайские. Когда спрашивали: «Кто ты?», она отвечала: «Монголоид». Так её научили. На самом деле она была немкой.


В дамской сумочке Вероники всегда лежало удостоверение, где указывалось, что она «Инвалид детства». Иногда Вероника доставала его из сумочки, осторожно открывала, низко склоняясь и сутулясь, и пыталась вчитаться в эти два слова. Взгляд елозил по буквам, приплюснутые губы беззвучно шевелились, дурашливый вид становился ещё дурашливее. Слюна скапливалась во рту, готовясь вот-вот перелиться через нижнюю чуть оттопыренную губу. Почувствовав избыток жидкости, Вероника шумно втягивала слюну обратно и сглатывала её, причмокивая губами.

Её мышление работало по аналогии. Когда-то она уже слышала подобное: инвалид войны. Вероника много думала над этими словосочетаниями. «Инвалид войны – человек, который пострадал от войны, - раскладывала по полочкам Вероника, - а инвалид детства – человек, который пострадал от детства». Но Вероника не была довольна своим умозаключением, потому что знала, она стала такой еще до начала детства, которое нравилось и даже хотелось снова туда вернуться, потому что там она была счастлива.

Вероника часто думала о том, что страдания приходят извне. Поэтому она никак не могла быть инвалидом. Детство – в ней, а неприятности, которые она испытывала, всегда – от других людей. Внутри у неё ничего не болело, все органы были в порядке, она всё делала самостоятельно и даже готовила сама себе еду. Другие инвалиды не могут делать то, что умела Вероника.

Она знала, что у неё на одну хромосому больше, чем у здоровых людей и у тех инвалидов, которые не могут быть самостоятельными. Это было её особенностью. Очень хотелось гордиться своей хромосомой-плюс, вот только если бы не отношение к этой особенности других людей. До тех пор, пока Вероника не ходила в школу, ей жилось очень хорошо. Она играла с детьми, и ни один ребенок не замечал дефекта. Наоборот, дети Веронику очень любили. Она была хохотушкой, и так заливалась смехом, что остальные, глядя на неё, начинали тоже безудержно смеяться.

Когда Вероника смеялась, глаза совсем пропадали, вместо них едва виднелись рыжие черточки ресничек. Смеющийся рот полностью открывал ряды редких зубов. В щель между каждым зубом смог бы запросто поместиться ещё один такой же зуб. Так что видок был еще тот. Вероника стала понимать это намного позже. А в детстве никто уродства не замечал. Замечали только необыкновенную доброту. У неё было много подруг, а когда сверстники пошли в школу, все подруги куда-то подевались.

Потом уже никто так крепко не дружил с Вероникой. В школе над ней насмехались, особенно мальчишки. Вероника очень расстраивалась из-за этого и часто, возвращаясь домой после уроков, ревела громко. И никто не мог её утешить. А дальше – больше. Переходя их класса в класс, одноклассники менялись. Становились выше ростом, изменялись их черты лица. В девочках появлялась женственная округлость, мальчики превращались в молодых мужчин. Только Вероника росла по сантиметру в год, а потом и вовсе остановилась. А детское выражение впечаталось в её личико на всю жизнь.


Вероника осталась маленькой, кругленькой и некрасивой. Как и многие дауны, она носила очки с мощными диоптриями. Смотрела на себя в зеркало и думала: «Есть люди еще меньше ростом – это дети. Значит, я – не совсем маленькая. Я средне маленькая. У меня маленькие ножки и ладошки. Но они такие прилежные, как у взрослых, и умеют много чего делать».

С возрастом речь её немного выправилась - Вероника уже меньше шепелявила и многие слова научилась произносить правильно. Она стала следить за своей одеждой. Была всегда чиста и опрятна. Единственно, чем она так и не овладела, это - чистописание с правописанием. Писала она криво, несуразно, с невероятными ошибками. Дисграфия стала пожизненным приговором. И если надо было заполнять какие-то бумаги или бланки, то Вероника диктовала, а другие люди записывали под диктовку. Это были добрые люди, недобрые отказывались заполнять бланки.

Постепенно Вероника научилась жить со своей инвалидностью. У неё появился друг. В Доме Инвалидов, куда она иногда ходила, познакомилась она с Томми. Родом был он из Туниса, там жили его родители, говорил он на английском языке, а глаза у него были такие же японо-китайские, как и у Вероники. Когда Томми приглашал её вместе поужинать, то они шли в китайский ресторан, ели обязательно палочками, как настоящие китайцы, и Вероника чувствовала себя снова счастливой.

Единственное, что мешало, это взгляды некоторых людей. Она замечала, как кто-то, не скрываясь, разглядывал её, при этом лицо его принимало совершенно дурацкий вид. Такие люди смотрели так, как если бы она была дурочкой, или умственно-отсталой, или ещё какой-нибудь инвалидкой, что вообще не соответствовало действительности. Вероника считала себя нормальной. Ну, может быть, немного медлительной, чем другие. И если кто-то догадывался об инвалидности, то только по глазам. Так думала Вероника.

В Доме Инвалидов предложили участвовать в проекте, посвященном людям с Даун-синдромом. Этот проект носил смешное название – «Поцелуй в ушко». Как-то спросили Веронику, есть ли что-то, что поразило её больше всего на свете.

«Да, – ответила Вероника, - Поцелуй. Поцелуй в ушко».

«Почему?».

«Потому что всё в одно ухо влетает, а в другое вылетает. А поцелуй в ушко – остается. Это щекотно и запоминается на всю жизнь».


В рамках проекта выпускался журнал с таким же названием. Люди с синдромом Дауна публиковали в нём свои впечатления и мысли. Некоторые писали свои истории сами, а некоторые, как Вероника, диктовали их другим. Вероника была снова счастлива. До сих пор встречались книги, репортажи и статьи о даунах. Но никто никогда еще не давал слова таким, как она. Теперь смысл её жизни окрасился в новые тона.



- Вероника Штамм?

- Да.

- Проходите. Располагайтесь.

- Спасибо.

- О чем будем сегодня рассказывать?

- Я видела сокровища Августа Сильнейшего.

- Прекрасно! Итак! Диктуйте, фрау...



«Сокровища Августа Сильнейшего. Когда я вошла в сокровищницу, то почувствовала себя принцессой. Я видела вблизи блестящие камешки. Мне нравится блеск и всё блестящее. Я собираю такие камешки в шкатулку. Она закрывается за замок. Там драгоценности. Никто не должен знать об этой шкатулке. Моя любимая драгоценность называется «Праздник князя Августа». Я хотела бы жить во времена Августа. Я бы с ним разговаривала. О сокровищах»


Людмила Куликова


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
maximillius
сообщение 16.1.2008, 1:36
Сообщение #10


Esse Homo

Группа: Форумчане
Сообщений: 467
Регистрация: 17.7.2007
Из: г.Бодайбо


Спасибо сказали: 7 раз(а)


Пер Лагерквист. В подвале


--------------------
This is the way the world ends
Not with a hang but a whimper
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 19.1.2008, 16:10
Сообщение #11


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Вот и умер я


Вот я и умер. Это случилось неожиданно. Принимал ванну, а сердце остановилось. Тепло мира сразу отступило, как будто с меня содрали кожу. Я перестал ощущать горячую воду. Её плотность не воспринималась моим грузным телом. Запах жасмина, источаемый пеной, больше не щекотал ноздри. Глаза не видели переливчатость мыльных пузырьков, покрывающих поверхность воды. Мелкие детали ускользали - теперь я мог смотреть на ванную комнату сразу со всех сторон. Непостижимо! Я, конечно, испугался. Осознал, что возврата нет. И тут же обрадовался: то, что испугалось, живёт. Это открытие поразило меня, и после короткого испуга наступило желанное облегчение. Возможно, я был всё ещё отягощён земным существованием, парения не случилось, и вскоре пришлось наблюдать следующую картину.


В дверь постучала жена. Сегодня мы здорово поссорились, и она, как всегда в таких случаях, не разговаривала со мной. Я пользовался её временным дистанцированием и наслаждался уединением. Видимо, ей показалось странным, что в ванной установилась необычная тишина. Дверь открылась, она подошла ближе и увидела опущенную на грудь голову, возвышающуюся над поверхностью воды.

- Миша, - тихо произнесла она, – что с тобой? Ты умер?

Как это она сразу поняла? Неужели ждала, когда скончаюсь? А я нестарый ещё.



Отсутствие живого выражения на лице и некоторая синюшность кожи подтвердили предположение жены. Я приготовился внутренне утешать её, но она не закричала. Даже не заплакала. Она выглядела очень деловой. Приложила пальцы к шее. Удостоверилась, что пульса нет. Раскрыла пальцами веки, заглянула в зрачки. Взяла с полки запотевшее маленькое зеркальце и поднесла к полуоткрытым губам, затем к носу. Положила зеркальце на место и вновь обернулась к трупу.

- Не думала, что так мерзко поступишь со мной.

Я опешил.

- Эгоист! Законченный! – припечатала супруга. – Это надо же! Взять и помереть! Как специально!

Она нервными зигзагами передвигалась от раковины к унитазу и обратно, обходя стоящий посредине табурет. Гневно бросала взгляд на ванную, заполненную водой и свежим трупом мужа. Потом внезапно остановилась, запустила обе пятерни в волосы, разлохматила их. Уставилась в пол и методично начала выдёргивать единичные волосы, стряхивая их в раковину. Такой я её никогда не видел. Всё ещё находясь в прострации, она тихо воскликнула:

- Подлец!

Мне нечего было ей ответить.

- Нашёл время!

Хм, я смерть не заказывал.

- Как жить теперь?!

Вот это другой разговор.

- И кто будет оплачивать твои долги?

Упс! Про них-то я и забыл!

- Идиот!

Согласен.

- Теперь тебе хорошо...

Ещё не знаю.

- А мне что делать?

Не знаю.



Она села на табурет и всё-таки заплакала. Плач смягчил её. Я понимал, что Шура льёт слёзы не по мне. Наверное, сразу после смерти, души не улетают в рай. Я не утратил способность чувствовать. Мне стало стыдно. Да, я подлец. Признаю. Взял у друга огромный заём под проценты и умер. А незадолго до сегодняшнего скорбного события купил новый «Мерседес». Через неделю после покупки разбил его. Застраховать не успел. Потом захотел оборудовать личный кабинет. Присмотрел мебель старинную, дубовую. Переплатил хозяевам немало. Кабинет знаменитого писателя. Завтра должен был ехать за мебелью в Репино. Хотел сделать жене сюрприз и не говорил ей, чей кабинет и откуда. Заплатил вперёд – решил застолбить, чтоб не досталось другому покупателю. Теперь ни мебели, ни денег. По договорённости с издательством я принялся писать очередной роман. Начал первую главу. А из всего, взятого в кредит, осталось несколько тысяч долларов, припрятанных в надёжном месте, о котором Шура понятия не имеет. А всё остальное прошляпил. Она говорила мне об этом, когда мы несколько часов назад ссорились, но тогда я упрямо опровергал все обвинения.



Шура плакала и проклинала меня. Стало обидно. Я всё же умер, а об умерших плохо не говорят. Видимо, супруге это правило неизвестно. Она покинула ванну и отправилась на кухню сообщать по телефону о случившемся. Я никак не мог отделаться от обиды. Она совсем не любит меня. Вместе мы прожили двадцать три года и никогда не думали о разводе. У нас не было детей. Я умолял жену прерывать беременности. Мне нужно было без помех закончить университет. Потом у Шуры не получалось беременеть.



Супруга прошла из кухни в спальню, захватив с собой телефон. Я отправился следом. Она легла на постель поверх одеяла, закрыла глаза и прерывисто вздохнула. Хотел подсесть к ней на кровать, но что-то стало со мной происходить. Я почувствовал необычайную лёгкость, и приблизиться к кровати не удалось.



Какой-то силой я был вознесён в неведомое мне простанство. Я находился в центре круга. Передо мной, двигаясь по этому кругу, предстали явные сцены из жизни людей. Увидел жену, пытающуюся уговорить санитаров забрать труп из ванной. Те не соглашались без дополнительной платы. Столько денег у Шуры не было. Пока она по телефону пробивала бесплатную доставку трупа в морг, прошло два дня. Из-за вони в квартире невозможно было находиться. Шура ночевала у соседки, которая одолжила ей денег на кремацию. В крематорий вместо ожидаемых пятидесяти восьми человек пришло только десять. После сожжения тела все быстро разошлись. Никто не предложил вдове свою помощь. Шура вышла из крематория с урной в хозяйственной сумке. Возвращаясь домой и проходя мимо мусорных баков, сунула урну под крышку одного из них.



Она звонила в издательства, которые публиковали мои книги. О переиздании не могло быть и речи – не тот уровень. Через несколько дней пришёл друг-заимодавец и потребовал срочный возврат долга. Он назвал сумму в полтора раза превышающую фактический заём. Слёзы и причитания Шуры не пронимали его. Я увидел, как в счёт оплаты долга была продана квартира, мебель и все ценные вещи. Этого оказалось недостаточно заимодавцу, хотя фактический долг с процентами был уже оплачен. Он предложил моей жене работу уборщицей на своей вилле. Она приняла предложение и работала в его доме полный день, получала обед, униформу и деньги на проездной билет, остальное высчитывалось из зарплаты в счёт погашения, якобы оставшегося, долга.



На этой работе Шура не смогла продержаться больше полугода. Она устала спать на вокзальных сиденьях и подмываться водой из раковин общественных туалетов, на которые тратила деньги, предназначенные на проезд. Вместо метро пользовалась трамваями, ездила с пересадкой и почти всегда без билета. Постоянно схватывалась с конролёрами. Она пообносилась, стала неряшливой. Хозяин, недовольный её внешним видом, уволил Шуру. Она попробовала пожить среди бомжей, став одной их них. Заболела, кочуя по холодным улицам. Попала в лечебницу с воспалением лёгких. Соседка по палате прониклась к ней сочувствием. Выписались одновременно и отправились в деревню. В деревне она вычищала навоз и-под коров, сажала и пропалывала огород, убирала двор частной фермы. От непосильного труда у Шуры открылось внутренее кровотечение. Снова она оказалась в больнице. Была прооперирована. Ослабленный организм не смог справиться с послеоперационными осложнениями, и Шура умерла.



И опять чудесной силой я был возращён в спальню. Увидел лежащую жену и понял, что мстил ей, вовлекая в зависимость от меня. Уготовил Шуре тяжёлую судьбу. Скрытое злорадство сейчас стало явным. При жизни мне казалось, я содержу жену, она живёт за мой счёт, как паразит. А она была хорошей женой. Единственное, что не нравилось в ней это - ворчанье. Теперь я понимаю, то были наставления, предупреждения, призывы пересмотреть мои решения. Она обеспечивала мне беззаботную жизнь дома, а я оставил её ни с чем. Она была внимательна ко мне. А я за ворчанье наказывал отсутствием близости. Я упустил свой шанс понять и полюбить жену. А мог бы любить её просто за то, что она рядом. Шура-Шурочка, как трудно жилось тебе со мной! Как тяжко тебе придётся без меня!



Весёлой мелодией заиграл телефон. Шура, поднесла трубку к уху и, не открывая глаз, произнесла:

- Алло.

Громкость была хорошей и я мог слышать голос звонившего.

- Шурик, ты одна?

- Да, Борис. Я теперь навсегда одна.

- А что такое?

- Миша умер.

- Так неожиданно!

- Да. Оставил меня на произвол судьбы.

- Почему?

- Помнишь, я тебе рассказывала, в какие долги он влез, надеясь написать бестселлер и получить за него несколько сотен тысяч долларов? Какое безрассудство!

- Безрассудство... Ты не горюешь о нём?

- Нерадостные перспективы заслоняют скорбь, – она снова вздохнула.

- Шурик... я понимаю, что не во время... Шурик, выходи за меня замуж.

Жена открыла глаза, в них отразилось недоумение.

- Что ты, Борис! Мы же школьные товарищи!

- Шутишь? Именно с той поры ты мне и нравишься.

- Нет, я так не могу.



Я чуть было не крикнул от досады! Она должна согласиться!

- Нет, я так не могу, - повторила Шура.

- Хочешь, я сделаю предложение официально?

- А что с долгами?

- Шурик, в этом нет твоей вины. Не ты задолжала. Предлагаю продать квартиру до того, как появится кредитор. Я продам свою. Возьмём деньги в охапку и уедем в другой город. Давно хотел переехать поближе к природе. Как, Шурик? Соглашайся.

- Я тебе перезвоню, Боря.

Шура отложила телефон, села на кровати и задумалась.



Со мной происходило что-то неладное. Снова стал ощущать поднимающую лёгкость, но скорбные мысли и беспокойные чувства удерживали меня внизу, и воспарить не получилось. Я должен спасти свою жену! Каким-то образом мне удалось расположиться напротив неё. Приготовился признаться Шуре в своей глупости, мстительности и нелюбви к ней. Необходимо было уговорить её принять предложение Бориса. Знал, что она меня не видит, но надеялся, что услышит. Я встал перед ней на колени и начал говорить. Сознался в своих эгоистичных намерениях, в том, что использовал её в качестве домохозяйки для обеспечения удобства в быту. Она была мне мамой, работницей, кухаркой и уборщицей. Со временем в качестве любовницы воспринимать её не смог. Представление, что сношаюсь с матерью обрубало желание. Я искал причин избегать близости с ней и утешался нередкими любовными связями. Признаюсь, я - негодяй, лишил свою супругу семейного счастья, детей и любви. И чтобы восстановить порушенное, она должна выйти замуж за Бориса.



Шура сидела неподвижно, по-прежнему мысленно уйдя в себя. Она не слышит меня! Я подвинулся к ней совсем близко и коснулся её руки. Шура чуть вздрогнула, смешно моргнула глазами и заволновалась. Я решился на большее. Подошёл к ней вплотную и обнял за плечи. Теперь её голова находилась на уровне моего солнечного сплетения. Если бы я был в теле и в здравии, то лицом она уткнулась бы мне в живот. Она сидела, я стоял перед ней. Гладил её плечи и спину. Я старался. Остатки человеческого тепла, которые ещё не исчезли, направил на супругу. Шура заплакала.

- Миша, я знала, что ты любил меня.

Нет! Не то! Шура, не любил!

- Ах, что это я! Знаю, что любишь меня и сейчас.

Не люблю! Жалею! Пожалуйста, позвони Борису!

- А я придиралась к тебе. Прости.

Не придиралась! Ты всегда была права. Прощать не за что. Ты меня прости.

- Я чувствую тебя... очень близко... как будто обнимаешь меня... В жизни ты никогда этого не делал. Прости, что не давала повода для ласк.

Что ты говоришь, Шура! Перестань! Звони Борису!



Лёгкость, отрывающая меня от земли, набирала силу. Я крепко держался за Шуру. Наконец, она взяла телефон.

- Борис, я решила.

- Хорошо! Мы будем счастливы, вот увидишь!

- Борис, я люблю его.

- Кого?

- Мишу.

- Шурик, он умер. А до этого очень некрасиво поступил с тобой. Жестоко, можно сказать.

- Борис, я люблю Мишу и не могу принять твоё предложение.

- Шурик, ты подумай хорошенько. У нас в запасе несколько дней. Я подожду.

- Борис, моё решение окончательное. Спасибо тебе. Пока!



Лёгкость превозмогла мои усилия, я стал постепенно удаляться от Шуры. Слышал, как позвонили в дверь. Видел, как в квартиру вошли санитары, прошли в ванную, оценили обстановку и потребовали оплату своей бесплатной услуги. Успел заметить несчастное лицо Шуры, услышать её бесполезные доводы, просьбы и моления. Санитары ушли, и до меня донеслись неутешные рыдания жены. Я отходил в мир иной без радости и с чувством вины.

Людмила Куликова


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 24.1.2008, 13:41
Сообщение #12


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


из серии "Книги Нашего Детства"...
Брет Гарт. "Счастье Ревущего Стана"


В Ревущем Стане царило смятение. Его вызвала не драка, ибо в 1850 году драки вовсе не представляли собой такого уж редкостного зрелища, чтобы на них сбегался весь поселок. Обезлюдели не только заявки и канавы - пустовала даже "Бакалея Татла". Игроки покинули ее - те самые игроки, которые, как все мы помним, преспокойно продолжали игру, когда Француз Пит и канак Джо уложили друг друга наповал у самой стойки. Весь Ревущий Стан собрался перед убогой хижиной на краю расчищенного участка. Разговор велся вполголоса, и в нем часто упоминалось женское имя. Это имя - черокийка Сэл - все здесь хорошо знали.
Пожалуй, чем меньше о ней рассказывать, тем лучше. Сэл была грубая и, увы, очень грешная женщина, но других в Ревущем Стане тогда не знали. И вот сейчас эта единственная женщина в поселке находилась в том критическом положении, когда ей был особенно нужен женский уход. Беспутная, безвозвратно погрязшая в пороке, никому не нужная, она лежала в муках, трудно переносимых, даже если их облегчает женское сострадание, и вдвойне тяжких, когда возле страждущей никого нет. Расплата настигла Сэл так же, как и нашу праматерь, совсем одну, что делало кару за первородный грех еще более страшной. И может быть, с этого и начиналось искупление ее вины, ибо в ту минуту, когда ей особенно недоставало женского сочувствия и заботы, она видела вокруг себя только полупрезрительные лица мужчин. И все же мне думается, что кое-кого из зрителей тронули ее страдания. Сэнди Типтон сказал: "Плохо твое дело, Сэл!" и, глядя, как она мучается, на минуту даже пренебрег тем обстоятельством, что в рукаве у него были припрятаны туз и два козыря.
Случай был действительно из ряда вон выходящий. Смерть считалась в Ревущем Стане делом самым обычным, но рождение было в новинку. Людей убирали из поселка решительно и бесповоротно, не оставляя им возможности прийти обратно, а, как говорится, ab initio [с самого начала (лат.)] там еще никто и никогда не появлялся. Отсюда и всеобщее волнение.
- Зайди туда, Стампи, - сказал, обращаясь к одному из зевак, некий почтенный обитатель поселка, известный под именем Кентукки. - Зайди посмотри, может, помочь нужно. Ты ведь смыслишь в этих делах.
Такой выбор был, пожалуй, обоснован. В других палестинах Стампи считался главой сразу двух семейств, и Ревущий Стан - прибежище отверженных - был обязан обществом Стампи явной незаконности его семейного положения. Толпа одобрила эту кандидатуру, и у Стампи хватило благоразумия подчиниться воле большинства. Дверь за скороспелым хирургом и акушером закрылась, а Ревущий Стан расселся вокруг, закурил трубки и стал ждать исхода событий.
Возле хижины собралось человек сто. Один или двое из них скрывались от правосудия; имелись здесь и закоренелые преступники, и все они, вместе взятые, были народ отпетый. По внешности этих людей нельзя было догадаться ни о их прошлом, ни о их характерах. У самого отъявленного мошенника был рафаэлевский лик с копной белокурых волос. Игрок Окхерст меланхолическим видом и отрешенностью от всего земного походил на Гамлета; самый хладнокровный и храбрый из них был не выше пяти футов ростом, говорил тихим голосом и держался скромно и застенчиво. Прозвище "головорезы" служило для них скорее почетным званием, чем характеристикой.
Возможно, у Ревущего Стана был недочет в таких пустяках, как уши, пальцы на руках и ногах и тому подобное, но эти мелкие изъяны не отражались на его коллективной мощи. У местного силача на правой руке насчитывалось всего три пальца; у самого меткого стрелка не хватало одного глаза.
Такова была внешность людей, расположившихся вокруг хижины. Поселок лежал в треугольной долине между двумя горами и рекой. Выйти из него можно было только по крутой тропе, которая взбегала на вершину горы прямо против хижины и теперь была озарена восходящей луной. Страждущая женщина, наверно, видела со своей жесткой постели эту тропу - видела, как она вьется серебряной нитью и исчезает среди звезд.
Костер из сухих сосновых веток помог людям разговориться. Мало-помалу к ним вернулось их обычное легкомыслие. Предлагались и охотно принимались пари относительно исхода событий. Три против пяти, что Сэл "выкарабкается" и что даже ребенок останется жив; заключались и дополнительные пари - относительно пола и цвета кожи ожидаемого пришельца. В разгаре оживленных споров в группе, сидевшей поближе к дверям, послышалось восклицание, остальные замолчали и насторожились. Пронзительный жалобный крик, какого в Ревущем Стане еще не слышали, прорезал стоны качающихся на ветру сосен, торопливое журчание реки и потрескивание костра. Сосны перестали стонать, река смолкла, костер затих. Словно вся природа замерла и тоже насторожилась.
Все как один вскочили на ноги. Кто-то предложил взорвать бочонок с порохом, но остальные вняли голосу благоразумия, и дело ограничилось несколькими выстрелами из револьверов, ибо вследствие ли несовершенства местной хирургии или каких-либо других причин жизнь черокийки Сэл быстро угасала. Прошел час, и она как бы поднялась по неровной тропе к звездам и навсегда покинула Ревущий Стан с его грехом и позором.
Вряд ли эта весть могла сама по себе хоть сколько-нибудь взволновать поселок, но о судьбе ребенка он задумался. "Выживет ли?" - спросили у Стампи. Ответ последовал неуверенный. Единственным в поселке существом одного пола с черокийкой Сэл, вдобавок тоже ставшим матерью, была ослица. Кое-кто высказывал сомнения, годится ли она, но все же решили попробовать. Это было, пожалуй, вернее, чем древний опыт с Ромулом и Ремом, и, по-видимому, могло сулить не меньший успех.
После обсуждения подробностей, занявшего еще час, дверь отворилась, и любопытствующие мужчины, выстроившись в очередь, гуськом стали входить в хижину. Рядом с низкой койкой или скамьей, на которой под одеялом резко проступали очертания тела матери, стоял сосновый стол. На столе был поставлен свечной ящик, и в нем, закутанный в ярко-красную фланель, лежал новый житель Ревущего Стана. Рядом с ящиком лежала шляпа. Назначение ее скоро выяснилось.
- Джентльмены, - заявил Стампи, своеобразно сочетая в своем тоне властность и (ex officio [по должности (лат.)]) некоторую долю учтивости, - джентльмены благоволят войти через переднюю дверь, обогнуть стол и выйти через заднюю. Кто захочет пожертвовать сколько-нибудь в пользу сироты, обратите внимание на шляпу.
Первый из очереди вошел в хижину, осмотрелся по сторонам и обнажил голову, бессознательно подав пример следующим. В подобном обществе заразительны и хорошие и дурные поступки.
По мере того как зрители гуськом входили в хижину, слышались критические замечания, обращенные больше к Стампи, как к распорядителю.
- Вот он какой!
- Мелковат!
- А смуглый-то!
- Не больше пистолета.
Дары были не менее своеобразны: серебряная табакерка, дублон, пистолет флотского образца с серебряной насечкой, золотой самородок, изящно вышитый дамский носовой платок (от игрока Окхерста), булавка с бриллиантом, бриллиантовое кольцо (последовавшее за булавкой, причем жертвователь отметил, что он видел булавку и выкладывает двумя бриллиантами больше), рогатка, Библия (кто ее положил, осталось неизвестным), золотая шпора, серебряная чайная ложка (к сожалению, должен отметить, что монограмма на ней не соответствовала инициалам жертвователя), хирургические ножницы, ланцет, английский банкнот в пять фунтов и долларов на двести золотой и серебряной монеты.
Во время этой церемонии Стампи хранил такое же бесстрастное молчание, как и тело, лежавшее слева от него, такую же нерушимую серьезность, как и новорожденный, лежавший справа. Порядок этой странной процессии был нарушен только раз. Когда Кентукки с любопытством заглянул в свечной ящик, ребенок повернулся, судорожно схватил его за палец и секунду не выпускал из рук. Кентукки стоял с глуповатым и смущенным видом. Что-то вроде румянца появилось на его обветренных щеках.
- Ах ты, чертенок проклятый! - сказал он и высвободил палец таким нежным и осторожным движением, какого от него трудно было ожидать.
Выходя из хижины, он оттопырил этот палец и недоуменно осмотрел его со всех сторон. Осмотр вызвал тот же своеобразный комплимент по адресу ребенка. Кентукки как будто доставляло удовольствие повторять эти слова.
- Ухватил меня за палец, - сказал он Сэнди Типтону. - Ах ты, чертенок проклятый!
Только в пятом часу утра Ревущий Стан отправился на покой. В хижине, где остались бодрствовать несколько человек, горел свет. Стампи в эту ночь не ложился. Не спал и Кентукки. Он много пил и со вкусом рассказывал о происшествии, неизменно заключая свой рассказ проклятием по адресу нового обитателя Ревущего Стана. Оно как будто предохраняло его от несправедливых обвинений в чувствительности, а у Кентукки были некоторые слабости, украшающие более благородную половину рода человеческого. Когда все улеглись спать, Кентукки, задумчиво посвистывая, спустился к реке. Потом, все еще посвистывая, поднялся по ущелью мимо хижины. Дойдя до гигантской секвойи, он остановился, повернул обратно и снова прошел мимо хижины. На полпути к берегу он опять остановился, опять повернул обратно и постучал в дверь. Ему открыл Стампи.
- Ну, как дела? - спросил Кентукки, глядя мимо Стампи на свечной ящик.
- Все в порядке, - ответил тот.
- Ничего нового?
- Ничего.
Наступило молчание - довольно неловкое. Стампи по-прежнему придерживал дверь. Тогда Кентукки, решив прибегнуть к помощи все того же пальца, протянул вперед руку.
- Ведь ухватился за него, чертенок проклятый! - сказал он и пошел прочь.
На следующий день Ревущий Стан в соответствии со своими возможностями устроил черокийке Сэл скромные проводы. После того как ее тело было предано земле на склоне горы, весь поселок собрался на обсуждение вопроса, что делать с ребенком. Решение усыновить его было принято единогласно и с большим иодъемом. Однако сейчас же вслед за тем разгорелись споры относительно способов и возможностей удовлетворить потребности приемыша. Интересно отметить, что в прениях совершенно не было слышно ядовитых личных намеков и грубостей, без чего раньше не обходился ни один спор в Ревущем Стане, Типтон предложил отправить ребенка в поселок Рыжая Собака - за сорок миль, где можно будет поручить его женским заботам. Но эту неудачную мысль встретили единодушным и яростным возмущением. Было ясно, что участники собрания не примут никакого плана, который грозит им разлукой с их новым приобретением.
- Не говоря уж обо всем прочем, - сказал Том Райдер, - надо и о том подумать, что этот сброд в Рыжеи Собаке наверняка подменит его и потом всучит нам другого. - Неверие в порядочность соседних поселков было так же распространено в Ревущем Стане, как и в других местах.
Предложение допустить в поселок кормилицу тоже встретили неодобрительно. Кто-то из ораторов заявил, что ни одна порядочная женщина не согласится жить в Ревущем Стане, "а другого сорта нам не нужно - хватит!". Этот намек на покойницу мать, хоть и весьма язвительный, был первым порывом благопристойности - первым признаком морального возрождения Ревущего Стана. Стампи не принимал участия в спорах. Может быть, чувство деликатности не позволяло ему вмешиваться в выборы своего преемника по должности. Но когда к нему обратились с вопросом, он решительно заявил, что они с Джинни - это было млекопитающее, о котором упоминалось выше, - как-нибудь вырастят ребенка. В этом плане были оригинальность, независимость и героизм, пленившие поселок. Стампи остался на своем посту. В Сакраменто послали за кое-какими покупками.
- Смотри, - сказал казначей, вручая посланцу мешок с золотым песком, - брать все самое лучшее, чтобы там с кружевами, с вышивкой, с рюшками - плевать на расходы!
Как ни странно, ребенок благоденствовал. Возможно, живительный горный климат возмещал ему многие лишения. Природа приняла найденыша на свою могучую грудь. В прекрасном воздухе Сьерры, воздухе, полном бальзамических ароматов, бодрящем и укрепляющем, как лечебное снадобье, он нашел для себя пищу, или, может быть, некое вещество, которое превращало молоко ослицы в известь и фосфор. Стампи склонялся к убеждению, что все дело в фосфоре и в хорошем уходе.
- Я да ослица, - говорил он, - мы для него все равно что отец с матерью! - И добавлял, обращаясь к беспомощному комочку: - Смотри, брат, не вздумай потом отречься от нас!
Когда ребенку исполнился месяц, необходимость дать ему имя стала совершенно очевидной. До сих пор его называли то "Малышом", то "приемышем Стампи", то "Койотом" (намек на его голосовые данные); применяли и ласкательное прозвище, пущенное в ход Кентукки: "Чертенок проклятый". Но все это казалось неопределенным, недостаточно выразительным и наконец было отброшено под влиянием некоторых обстоятельств.
Игроки и авантюристы - люди большей частью суеверные. В один прекрасный день Окхерст заявил, что младенец принес Ревущему Стану счастье. Действительно, за последнее время жителям его здорово везло. Решили так и назвать ребенка Счастьем, а для большего удобства присовокупили к прозвищу имя Томми. О матери его при этом никто не упомянул, отец же был неизвестен.
- Самое верное дело - начать новый кон, - сказал Окхерст (у него был философский склад ума). - Назовем малыша Счастьем и с этим и пустим его в жизнь.
Назначили день крестин. Читатель, имеющий уже некоторое понятие о бесшабашной нечестивости Ревущего Стана, может вообразить, что должна была представлять собой эта церемония. Церемониймейстером избрали некоего Бостона, известного остряка, и все предвкушали, что на предстоящем торжестве можно будет здорово поразвлечься. Изобретательный юморист потратил два дня на подготовку пародии на церковный обряд и снабдил ее язвительными намеками на присутствующих. Обучили хор, роль крестного отца поручили Сэнди Типтону. Но когда процессия с флажками и музыкой проследовала к роще и ребенка положили у некоего подобия алтаря, перед насторожившейся толпой вырос Стампи.
- Не в моих обычаях портить веселье, друзья, - сказал этот маленький человечек, решительно глядя прямо перед собой, - но, сдается мне, мы поступаем не по-честному. Зачем затевать комедию, когда мальчишка еще и шуток не понимает? А уж если здесь и крестный отец намечается, то хотел бы я знать, у кого на это больше прав, чем у меня! - Слова Стампи были встречены молчанием. К чести всех юмористов, надо сказать, что автор пародии первым признал справедливость этих слов, хотя они и принесли ему разочарование. - Однако, - быстро продолжал Стампи, чувствуя, что успех на его стороне, - мы собрались на крестины, и крестины состоятся. Согласно законам Соединенных Штатов и штата Калифорния и с помощью божией нарекаю тебя Томасом-Счастьем.
В первый раз имя божие произносилось в поселке без кощунства. Обряд крещения был настолько нелеп, что вряд ли даже сам юморист мог придумать что-нибудь подобное. Но, как ни странно, никто этого не замечал, никто не смеялся. Томми окрестили с полной серьезностью, точно обряд совершался под кровом церкви; он плакал, и его утешали, как полагается.
Так началось возрождение Ревущего Стана. Перемены происходили в нем почти незаметно. Прежде всего преобразилась хижина, отведенная Томми-Счастью, или просто Счастью, как его чаще звали. Ее тщательно вычистили и побелили. Потом настлали пол, повесили занавески, оклеили стены обоями. Колыбель палисандрового дерева, которую везли восемьдесят миль на муле, по выражению Стампи, "забила всю остальную мебель". Поэтому понадобилось поддержать честь прочей обстановки. Посетители, заходившие к Стампи справляться, "как идут дела у Счастья", относились к этим переменам одобрительно, а конкурирующее заведение, "Бакалея Татла", раскачалось и в целях самозащиты обзавелось ковром и зеркалами. Отражения, появлявшиеся в этих зеркалах, привили Ревущему Стану более строгие понятия о чистоплотности, тем паче что Стампи подвергал чему-то вроде карантина всех, кто домогался чести и привилегии подержать Счастье на руках. Лишение этой привилегии глубоко уязвило Кентукки, хотя оно было вызвано соображениями весьма разумного порядка, ибо он, со свойственной широким натурам небрежностью и в силу бродяжнических привычек, смотрел на одежду как на вторую кожу, которая, точно у змеи, должна истлеть, прежде чем человек от нее избавится. Но влияние всех этих новшеств, хоть и неуловимое, было так сильно, что впоследствии Кентукки каждый день появлялся в чистой рубашке и с лицом, лоснящимся от омовений. Не пренебрегали и моралью и другими законами общежития. Томми, вся жизнь которого, по общему мнению, протекала в непрестанных попытках отойти ко сну, должен был наслаждаться тишиной. Крики и вопли, вследствие коих поселок получил свое злосчастное прозвище, вблизи хижины запрещались. Люди говорили шепотом или с важностью индейцев покуривали трубки. По молчаливому соглашению, ругань была изгнана из этих священных пределов, а такие выражения, как, например, "тут счастья днем с огнем не сыщешь" или "нет и нет счастья, пропади оно пропадом", совсем перестали употребляться в поселке, ибо в них теперь слышался намек на определенную личность. Вокальная музыка не возбранялась, поскольку ей приписывали смягчающее и успокаивающее действие, а одна песенка, которую исполнял английский моряк по кличке Джек Матрос, каторжник из австралийских колоний ее величества, пользовалась особенной популярностью в качестве колыбельной. Это была мрачная, в унылом миноре, повесть о семидесятичетырехпушечном корабле "Аретуза". Каждый куплет ее заканчивался протяжным, замирающим припевом: "На борту-у-у Арету-у-зы". Надо было видеть это зрелище, когда Джек держал Счастье на руках, и, покачиваясь из стороны в сторону, будто в такт движению корабля, напевал свою матросскую песенку! То ли от мерного покачивания Джека, то ли от длины песни - в ней было девяносто куплетов, которые певец добросовестно доводил до грустного конца, - но колыбельная всегда производила желательное действие. Упиваясь этими песнопениями в мягких летних сумерках, обитатели поселка обычно лежали, растянувшись во весь рост, под деревьями и покуривали трубки. Неясное ощущение идиллического блаженства реяло над Ревущим Станом.
- Прямо как в раю, - говорил Англичанин Симмонс, задумчиво подпирая голову рукой. Это напоминало ему Гринвич.
В длинные летние дни Томми-Счастье уносили к ущелью, где Ревущий Стан пополнял свои золотые запасы. Там он лежал на одеяле, постланном поверх сосновых веток, а внизу, в канавах, шла работа. Потом кое-кто стал делать неловкие попытки убрать это уединенное местечко цветами и душистыми травами - Томми приносили азалии, дикую жимолость, тигровые лилии. Жителям поселка вдруг открылась красота и ценность этих пустяков, которые они столько лет равнодушно попирали ногами. Пластинка блестящей слюды, кусочки разноцветного кварца, яркий камешек со дна реки обрели прелесть для прояснившихся, тверже смотревших глаз и приберегались в подарок Счастью. Просто чудо, сколько сокровищ давали леса и горные склоны - сокровищ, которые были "в самый раз нашему Томми". Надо полагать, что маленький Томми, окруженный игрушками, невиданными даже в сказочной стране, не мог пожаловаться на свою жизнь. Вид у малыша был безмятежно-счастливый, хотя ребяческая важность и задумчивый взгляд его круглых серых глаз по временам тревожили Стампи. Томми был всегда послушным и тихим, но однажды с ним произошел такой случай: выбравшись за пределы своего "корраля" - загородки из перевитых сосновых веток, - он ткнулся головой в мягкую землю и, с невозмутимой серьезностью задрав ножки кверху, пробыл в таком положении добрых пять минут. Когда его подняли, он даже не пискнул. Я не решаюсь приводить здесь многие другие доказательства ума Томми, ибо они основываются только на пристрастных свидетельствах его друзей. Кроме того, часть этих рассказов не свободна от некоторого привкуса суеверия.
- Лезу я сейчас вверх по склону, - рассказывал как-то Кентукки, еле переводя дух от восторга, - и - вот провалиться мне на этом месте! - сидит у него на коленях сойка, и он с ней разговаривает. Болтают за милую душу, воркуют оба, что твои херувимчики!
Как бы то ни было, но, выбирался ли Томми за ограду из сосновых веток, лежал ли безмятежно на спине, глядя на листву над головой, ему пели птицы, для него цокала белка, для него распускались цветы. Природа была его нянькой и товарищем его игр. Ему она протягивала сквозь ветви золотые солнечные стрелы - дотянись и схвати их! - ему слала легкий ветерок, приносивший с собой запах лавра и смолы; для него дружески и словно в дремоте покачивали вершинами высокие деревья, жужжали шмели, и засыпал он под карканье грачей.
Такова была золотая пора Ревущего Стана. В те горячие денечки счастье играло на руку его обитателям. Заявки давали уйму золота. Поселок ревниво оберегал свои права и подозрительно посматривал на чужаков, иммиграция не поощрялась, и, чтобы еще больше отгородиться от внешнего мира, обитатели Ревущего Стана закрепили за собой участки по обе стороны гор, стеной окружавших долину. Это обстоятельство плюс репутация, которую заслужил Ревущий Стан благодаря своему искусству обращаться с огнестрельным оружием, сохраняли нерушимость его границ. Почтальон - единственное звено, соединявшее поселок с окружающим миром, - нередко рассказывал о нем чудеса. Он говорил:
- В Ревущем провели такую улицу! Куда там Рыжей Собаке! Вокруг домов у них насажены цветы, по стенам вьется плющ, моются они по два раза на дню. Но чужаку туда лучше носа не совать. А поклоняются они индейскому мальчишке.
Вместе с процветанием появилась и потребность в дальнейших усовершенствованиях. Было предложено выстроить весной гостиницу и пригласить на постоянное жительство два-три почтенных семейства, с расчетом, что Счастью пойдет на пользу женское общество. Столь серьезную уступку, сделанную этими людьми, весьма скептически взиравшими на добродетель и полезность прекрасного пола, можно объяснить только любовью к Томми. Кое-кто восставал против такой жертвы. Но план этот нельзя было осуществить раньше чем через три месяца, и меньшинство покорилось, в надежде, что какие-нибудь непредвиденные обстоятельства помешают задуманному. Так оно и вышло.
Зима 1851 года долго будет памятна у подножия этих гор. На Сьерре выпал глубокий снег, и каждый горный ручеек превратился в реку, каждая река - в озеро. Ущелья наполнились бурными потоками, которые с корнем выдирали на своем пути громадные деревья, разносили плавник и камни по всей долине. Рыжую Собаку заливало уже дважды, и Ревущий Стан получил предостережение.
- Вода намывает золото в ущелья, - сказал Стампи. - Всегда так было и так будет!
И в эту ночь Северный Рукав вдруг вышел из берегов и разлился по всему треугольнику Ревущего Стана.
В хаосе бурлящей воды, падающих деревьев, треска ветвей и тьмы, которая словно неслась вместе с водой и заливала прекрасную долину, трудно было отыскать жителей разрушенного поселка. Когда наступило утро, хижины Стампи, ближайшей к реке, на месте не оказалось. Выше по ущелью нашли тело ее незадачливого хозяина. Но гордость, надежда, радость, Счастье Ревущего Стана исчезли бесследно. Люди, вышедшие на его поиски, с тяжелым сердцем брели вдоль реки, как вдруг кто-то окликнул их. Окрик шел из спасательной лодки, плывшей вниз по течению. Она подобрала в двух милях отсюда мужчину и ребенка - обоих без признаков жизни. Кто-нибудь знает их? Они здешние?
Достаточно было одного взгляда, чтобы узнать Кентукки, обезображенного, искалеченного, но все еще прижимающего к груди Счастье Ревущего Стана. Склонившись над этой странной парой, люди увидели, что ребенок уже похолодел и пульс у него не бьется.
- Умер, - сказал кто-то.
Кентукки открыл глаза.
- Умер? - чуть слышно проговорил он.
- Да, друг, и ты тоже умираешь.
Улыбка промелькнула в угасающих глазах Кентукки.

- Умираю, - повторил он. - Иду следом за ним. Скажите всем, что теперь Счастье всегда будет со мной.
И взрослого, сильного человека, хватающегося за хрупкое тело ребенка, как утопающий хватается за соломинку, унесла призрачная река, которая вечно катит свои волны в неведомое нам море.


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 9.3.2008, 17:11
Сообщение #13


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


После просмотра фильма "Dogville", мне захотелось запостить эту зарисовочку...


Постыдные мысли Семёна Петровича Ковбасы


Семён Петрович Ковбаса, профессор китайской словесности, любил звуки. Его завораживали ритмы поэзии, ее мелодика. Вечерами за плотно закрытой дверью кабинета он декламировал стихи, громко и с вдохновением, прислушиваясь чутким ухом к звуковым вибрациям. Это страстное увлечение возникло ещё в детстве, с возрастом становясь все изощреннее: теперь он зачаровывался не только ритмикой стиха, но и звучаниями иностранной речи. Мечтал овладеть несколькими иностранными языками, чтобы без устали наслаждаться чудными звукосочетаниями. Когда повзрослел, то поступил в университет и выбрал китайскую филологию.

Семён Петрович был удачно женат. Сын-подросток скреплял законный брак и придавал смысл семейной жизни. Супруга, Татьяна Ивановна, еще перед свадьбой категорически отказалась от фамилии Ковбаса, и оставила девичью – Дыня. Семёну Петровичу было неприятно, что жена отказалась от его фамилии. Сам он настолько привык к ней, что воспринимал ее как необычный набор звуков: ков-баса. Он так и представлялся:

- Семён Петрович Ков-баса.

А студенты-полиглоты скоренько дали ему кличку «Кой-бас», что в переводе с казахского означало «отварная баранья голова». А в школе дразнили его «кружочком ковбаски» - маленький Сёма был кругленький с лоснящимся от избытка кожного сала лицом.

Когда родился сын, молодые родители растерялись и долго не могли решить, под чьей фамилией записать младенца. Стали искать в семейных родословных, но фамилии были одна смешней другой. Остановились на самой, по мнению главы семейства, благозвучной. Только по большому блату в книге записей актов гражданского состояния была произведена запись: Николай Семёнович Кукарека. Эта славная фамилия досталась сыну от деда Татьяны Ивановны по материнской линии.

Так жили Дыня с Ковбасой и сын их Кукарека.

Супруги вели добропорядочный образ жизни. Интимные отношения были им чужды. Каждый имел на то свои сто причин. Они уважали друг друга и предоставляли автономию каждому члену семьи. Татьяна Ивановна отвечала за сытный стол, чистое, наглаженное белье и отметки сына, Семён Петрович считал себя ответственным за воспитательно-разъяснительную работу с отпрыском, и по силе и возможности выполнял некоторую «мужскую» работу по хозяйству. Всё остальное время Семён Петрович готовился к лекциям, выступал перед студенческой аудиторией и время от времени погружался в мир милых ему звуков:

Тай мань чи тунь
Гу ли нга пах
Киль ба сай лунь
Нья нга ми гах**


Казалось, ничего не могло нарушить устоявшуюся жизнь этого странного союза. Но однажды...

Однажды в соседней квартире сменились постояльцы. Вместо молодой семьи с двумя детьми появилась девушка с роялем. Рояль оказался громче детишек. Теперь Семен Петрович Ковбаса, уходящий из дому последним, надевал пальто и обувал башмаки под музыкальный аккомпанемент. Он закрывал на ключ входную дверь, спускался по лестнице, а вслед ему чарующей волной неслась мелодия неспешного ноктюрна или какой-нибудь лунной сонаты.

Возвращался домой первым. И снова из соседней квартиры доносилась музыка. Вскоре Семен Петрович заметил: он как будто раздвоился. Телом находился в собственной квартире, а чем-то иным, непроявленным, там, откуда исходили мелодичные звуки. Он стал задумчивым, молчаливым. В нем больше не пробуждалось желание почитать что-нибудь из китайской поэзии. Он не понимал сам себя и от этого огорчался очень.

Однажды, возвращаясь с лекции, Семен Петрович столкнулся на лестничной площадке с новой соседкой. Она выходила из квартиры, собираясь спуститься вниз к почтовому ящику. Семен Петрович, взглянув на девушку, от неожиданности вздрогнул, изумился и ахнул про себя: «До чего ж красива!». Девушка приветливо улыбнулась и культурно поздоровалась:

- Здравствуйте, Семен Петрович.

Эта встреча надломила уже достаточно расстроенные чувства профессора Ковбасы. То ли музыка успешно подготовила момент надломления, то ли сиятельная красота девушки повлияла, но Семен Петрович стал ощущать в себе странные приливы. Они носили волнообразный характер и приливали исключительно к нижней части туловища. Верхняя часть туловища ещё парила в высях, а нижняя стремительно стала опошляться. По утрам просыпался Семен Петрович с чувством неловкости, стыдливо убегал в ванную и пытался как-нибудь смягчить упрямую и самовольную часть тела. Не ведаем, что происходило за закрытой дверью ванны, но спустя полчаса выходил он сам не свой, не смея поднять глаз, быстро съедал завтрак и поспешал на работу. А музыка не смолкала.

Семен Петрович сам себе опротивел. Мало того, что он начал мучиться телом, так еще и интеллект пал. Он сбивался на лекциях, терял нить повествования, рассеянно принимал зачеты и экзамены, не вникая в суть ответов, и чтобы не опростоволоситься всем студентам поголовно ставил «отлично». Коллеги-преподаватели громко шушукались за его спиной. Но профессор ничего не замечал. Он страдал от наплыва несвойственных ему мыслей и фантазий. Причудливые образы, не спросясь, посещали его удрученную голову.

Он пытался снова окунуться в милую ему иероглифическую поэзию, шевеля губами читал, запинаясь на каждом слове, но вместо любимых звуков ухо его улавливало скарбезные слова, а внутреннее зрение предоставляло в его распоряжение широкоформатный экран с обнаженными наядами. Семен Петрович встряхивал головой, надеясь прогнать видения, но - не тут-то было! – они завладевали им, околдовывали и очаровывали так, что он снова стремглав бежал в ванную, запирался там, а через какое-то время виновато просовывался через полуоткрытую дверь и прошмыгивал в свой кабинет.

Самое интересно, ни Татьяна Ивановна, ни сын Коля не замечали за главой семейства никаких перемен. Семен Петрович делал вид, что страшно занят, почти не показывался из кабинета, а домашние не смели ему мешать. Семен Петрович желал. Точнее, он возжелал и, возжелая, устыдился. Где-то в каком-то уголке своего сознания он стыдился ужасно, но пока не мог побороть адскую плоть. Это был неприятный период в жизни профессора Ковбасы. Так низко он еще никогда не падал.

В один из таких мучительных дней проблеск здравой мысли осветил одурманенную голову страдальца. Семен Петрович незамедлительно приступил к действиям, опасаясь, как бы не вспугнуть верную мысль. Он покопался в записной книжке, нашёл искомый номер телефона, торопясь нажал на клавиши.

- Алё? Это Николай Львович?... Здрасьте! Сосед ваш, Семён Петрович... Да ничего, ничего. А как ваше?... Нда... Николай Львович, голубчик, я вот по какому вопросу. Девушка у вас живет, квартирантка... Так я хотел сказать... Знаете, спасу нет! Водит, кого попало! И днем, и ночью! Просто безобразие! Стыдно, понимаете ли, перед женой, перед ребенком... Да, да, именно!... А ночью - так вообще! Спать невозможно! Всё слышно!... Да-да-да!... Музыка? Нет, музыка не мешает... Так примите меры-то?... Ага-ага!... Понял. Ну всего хорошего! Заходите как-нибудь.

______________

** - произвольный набор букв, выдуманный автором, имитирующий слова китайского языка.

Людмила Куликова


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Буря
сообщение 24.3.2008, 16:30
Сообщение #14


бегущая по волнам

Группа: VIP
Сообщений: 1351
Регистрация: 19.4.2006
Из: г. Москва


Спасибо сказали: 411 раз(а)


Цитата (Karichka @ 29.11.2007 - 15:45)
Людмила Куликова

С в и д е л и с ь
...
Что-то подсказывало ему, повиниться надо перед матерью, но не чувствовал сын вины своей перед нею, значит, и каяться было не в чем.
...
Чикнул воображаемым ножом, отрезав широкий ломоть жизненного хлеба, бросил его на дорогу и сразу же успокоился

Две эти фразы поразили меня больше всего...
Так и хочется спросить в пустоту:"Как же так?"


--------------------
My best friend gave me the best advice,
He said each day's a gift and not a given right.
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 30.3.2008, 23:58
Сообщение #15


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Страна перевёрнутых людей


Вода застыла. Скалы упрятали её надёжно, как сокровище. Входы завесили туманами. Сверху прикрыли собственными тенями. Солнце заглядывало в фиорд, словно девушка в зеркальце, любуясь собой и отражаясь на скалах переливами. Здесь жило эхо. Ему вольготно в фиордовых извивах. Упадёт камешек с горы – пересмешник размножит всплеск, звуками ударяя о гранитные утёсы, плутая в заросших лесом горах. Тишиной сокрыто озеро. Лишь изредка послышится гул в отдалении – то древний ледник вздыхает, поигрывая лавинами. Василий вступил в кайак, умостился в него, взял посредине весло и оттолкнулся от воды. Потревоженная, озвучилась в горных вершинах. Василий вспомнил отцовский колодец, оцинкованное ведро на слегка заржавелой цепи, падающие в глубину капли. Характерный звук заставил его остановиться и прислушаться. Спина – в мурашках. Отражённые эхом всплески нагоняли мистический страх, смешанный с восхищением. Здесь природа была хозяйкой. А человек – мельчайшее существо на дне горного колодца.


Василий не находил покоя в своём городе. Рвался изведать Землю, забыться в созерцании экзотической природы. Водка опротивела, пиво не пилось. Пора завязывать. Он разогнал живущую у него шушеру прихлебателей-непризнанных гениев по своим студиям, чердакам и подвалам. Сходил в баню, отмыл грехи. Надраил деревянный пол в мастерской и протёр пыль на полках. Навёл порядок в кузнице. Два дня в шесть заходов сдавал пустые бутылки. На вырученные деньги тиснул объявление в газету: «Художественная ковка. Люстры, подсвечники, ограды, решетки на окна и проч.». И сразу же подфартило: получил солидный заказ. Трудился несколько месяцев. Не пил, ночами спал. С утра – в кузницу, вечером – за эскизы. По ходу приходилось многое менять и дорабатывать. У него появилась цель. Потому и обнаружилось такое старание. Решил махнуть туда, где люди вниз головами ходят. Подсчитал, сколько денег надо на билеты, на проживание, на еду и на всякий случай. Сумма выходила немалая. Выполнит заказ и покроет все расходы. Мастер он классный.


Сейчас сидел он в кайаке поплавком озёрным и не верил своим глазам. Вместо надоедливого, загрязнённого людьми и автомобилями города перед ним - чистый природный край. В нём царит естественный порядок. Он величествен и устрашающ. Василий перестал грести. Увидел, как из-за поворота симметричных скал, вздыбившихся впереди, движется на него густой туман, который почти покрыл своей матовой плотью извивы длинного фиорда и подбирался к середине озера. Лучше бы Василий был простым бесталанным парнем. Но он был талантлив и переполнен художественным воображением, разбавленным последствиями частых творческих запоев. В тумане привиделось ему чудовище. Он оцепенел и безропотно ожидал приближения монстра. Туман неторопливо клубился, занимая круговую оборону. А у Василия спёрло дыхание. Он прокашлялся. Эхо ответило ему собачьим лаем.

- Я тебя не боюсь! – прокричал вверх Василий, дрожа и втянув голову в плечи.

Эхо огрызнулось совиным уханьем.

Туманом заволокло всё вокруг. Василий протянул руку. Ладонь скрылась в молочном облаке.


Только что он наблюдал вечную красоту Земли, а сейчас запрятан в коробок и со всех сторон обложен ватой. Такой тишины он ещё не испытывал. Дома тишина звучала спринтерским бегом электрических нейронных зарядов под черепной коробкой. А здесь она оглушила точно так же, как случается при взлёте самолёта. Василий сглотнул слюну, избавляясь от воображаемых воздушных пробок в ушах. Рассматривал передвижение белой субстанции прямо перед носом. Больше ничего невозможно было увидеть. «Он сожрал меня!» - сердце Василия ухнуло под кайак. Путешественник закрыл глаза и отдался туманному диву.


Василий увидел Землю в разрезе. Поверхность её заполнена маленькими людьми, а под оболочкой шевелились другие, на них похожие. Только ходят они вверх ногами, ступня к ступне с теми, что наверху. Стало понятно, перевёрнутые люди - из мира мёртвых. Они преследуют живых, прилепленные к их ступням, и норовят утащить под земную кору. К Василию приблизилось клубящееся существо.

- Возьми лодку. Будешь работать на переправе.

- Я художник. Кузнец, - слабо воспротивился невольник. – Могу ограду сделать. На кладбище.

Существо забулькало, хохоча. Его очертания постоянно менялись. Всё ещё продолжая смеяться, оно указало на вместительную лодку.


Василий забрался в неё и положил ладони на вёсла. К нему стали подсаживаться полупрозрачные люди. Хватило мест на полсотни душ. Он подумал, что не сможет грести, но только оттолкнулся вёслами, лодка поплыла, как пёрышко. Пока грёб, рассматривал лица сидящих напротив. Они отличались чертами и возрастом. Единственное, что делало их похожими, это – гримаса страдания. Некоторые стонали и вскрикивали. Василий напряжённо всматривался в них, пытаясь уловить сокрытое под маской горя. Он понял только, что люди разочарованы своей жизнью, и разочарование – единственный багаж, который они смогли взять с собой на другой берег. Лодка заелозила по мели.

- Выгружаемся!

Души, ропща и стеная, выпрыгивали из лодки и уходили в туман. Василий оглянулся, но кроме плотного дымчатого занавеса, ничего не увидел. Пустой, он погрёб обратно.

Успел сделал несколько ходок. Монотонность утомила его. Внутри нарастало раздражение. Хотел было всё бросить, но не знал, кому перепоручить лодку. Див исчез, а души скапливались на берегу, ожидая перевоза. Туман смешал день и ночь. Было одинаково серо и неприглядно. Василий перестал считать ходки. Он загрузил очередную партию бесплотных тел. Снова налёг на вёсла. Отчалил, по привычке рассматривая лица. В этот раз что-то знакомое мелькнуло среди гримас страдания. Он присмотрелся и узнал в сидящей на корме парочке мать с отцом. Поражённый неожиданной встречей, Василий перестал грести. Души недовольно загалдели. Только мать с отцом сидели смирно и не сводили глаз с перевозчика.

В жизни отец страшно пил и по совместительству ухитрялся работать слесарем. А в собственном доме всё ветшало и корёжилось. Мать безвольно сносила его пьянство. Работала кассиршей в универмаге и всегда приходила домой поздно вечером. К этому времени отец был пьян и придирался к коту. Матери нравилось, что через её руки проходит большое количество денег. Причастностью к условному богатству она невольно компенсировала материальное неблагополучие собственной семьи. Вася рос без присмотра. Мама – у кассы, папа – за бутылкой. А Вася - во дворе. Двор был ему родней папы и мамы. Когда вернулся после трёх лет армейской службы, увидел другую картину. Мать всё чаще жаловалась на недомогания в спине, ходила полусогнутой, отец едва передвигался. Оба стали пенсионерами и не могли выносить общество друг друга. Дом пребывал в запустении. Василий пытался сначала что-то наладить, подправить и отремонтировать, как в доме, так и в их отношениях. Но наталкивался на равнодушие и абсолютную незаинтересованность родителей. Не чувствуя поддержки, он бросил свои начинания и ушёл жить к будущей жене.

Василий с малолетства варился в котле человеческих отношений. Мать с отцом, напротив, были странными дикарями, одиночками, которым никто не нужен. Отец напивался и бубнил свою безумную мантру до полуночи. Мать просиживала у телевизора. Так она просидела вмятину на диване до самых пружин. Заделать дыру никто не пытался. Она была замаскирована парой подушек. Мать восседала на пуховом возвышении, ногами не доставая пола и, как дошкольница, болтала ими. Василия выводила родительская беззаботность. А жена добавляла злобы – оказалась ветреной и бесшабашной. Разрываясь между двух огней: безалаберными родителями и женой-гулёной, Василий и сам запил. В просветах между запоями выучился кузнечному делу. Добавил к новым навыкам врождённый художественный талант и стал кузнецом-виртуозом. Гонорары гибли в пропасти попоек, здоровье приходило в негодность, семья разладилась. Василий стал чаще задумываться над смыслом жизни. Но с какой бы стороны он ни подходил к этой проблеме, всегда возвращался к одному: отец виноват. Нет, мать. Нет, оба. От обиды на родителей за несложившуюся жизнь, он перестал навещать их.


Души галдели, торкали его, напирали сзади, а Василий не мог пошевелиться. Колодезное эхо усиливало галдёж. Откуда-то появились вОроны и добавили в общую суматоху своего душераздирающего карканья. Василий почувствовал пронзительную необъяснимую любовь к двум старикам, сидящим на корме. Их глаза были ясны и ничего не выражали. Василий повернул лодку обратно. Тут же налетели на него вОроны, пытаясь клюнуть в голову. Им мешали людские души, тесно обступившие перевозчика и вразнобой требующие доставить их на другой берег. Грести стало труднее. Из последних сил достиг Василий берега. Спрыгнул в воду, подтянул лодку, помог матери и отцу сойти на землю. Неожиданно перед ними материализовался туманный див.

- Глупец! Рано или поздно они окажутся на другом берегу.

- Пусть! Но не сейчас! – крикнул ему Василий.

- Час-час-час... – отозвалось эхо.

- Ты слышал? У тебя есть один час, - предупредил див и испарился.


Василий оттолкнул лодку от берега, и она сразу исчезла в молочном мареве. Он стоял очень близко к родителям – лицом к лицу. Мать и отец молчали. Им нечего было сказать сыну. Они напоминали пустые полупрозрачные полиэтиленовые мешки в человеческий рост.

- Это я... Василий.

- Наливай, - ответил отец.

- Триста рублей сорок четыре копейки, - в тон ему произнесла мать.

Василий переводил взгляд с отца на мать и обратно. Внутри у него похолодело.

- Вы меня родили... я был вашим ребёнком...

- Это дело надо обмыть, - заявил отец.

- Всего одна тысяча восемнадцать рублей, - подытожила мать.

- Вы меня купали, кормили из ложечки, сажали на горшок...

- Ещё по стакашку... - предложил отец.

- Сдачи не будет, - грубо оборвала мать.


Василий опустился на землю. Он сидел, удручённый, а над ним белели матово два силуэта – мужской и женский, хранившие человеческие черты, но с опустошёнными сердцами. Он чувствовал, как рассасываются, прочные когда-то, но односторонние его связи с отцом и матерью, как нелепы попытки растормошить пустые мешки. Он вспомнил, что всё время тянулся к родителям, стремясь через них заякориться в жизни, но любой его шаг навстречу тормозился их равнодушием. Сейчас болтались они между двух берегов, неприкаянные, увязшие каждый в своей страсти. С ними не было мира и радости. Василий утвердился в мысли, что только любовь делает людей таковыми. Он припомнил горестные выражения человеческих душ в лодке. Ни одного просветлённого лица не встретил он за всё время перевозок на берег иной. Такая редкость - увидеть счастливого человека? Он что, тоже вот так – полупрозрачным силуэтом ступит в страну перевёрнутых людей и станет охотиться за живущими?


К берегу причалила пустая лодка. Василий забрался в неё и пригласил отца с матерью. Поплыли втроём. Сын грёб, прилагая усилия. Лодка продвигалась медленно и тяжело. Связь держали глазами. Сказать бы самое важное, сердечное, но Василий сдерживался, боясь не найти отзвука в уходящих душах родителей. Путь был очень долгим. За это время можно было бы переговорить обо всём на свете. Троица молчала. Сидящие на корме напоминали бесчувственные изваяния, а гребец сдерживал в себе целую бурю. Наконец, причалили. Старик со старухой сошли на берег. Заколыхались в тумане горбатыми спинами.

- Эй! Мама! Папа!

Пара исчезла в мареве. Никто не оглянулся.


Кайак прилип к средине озера, как впаянный. Василий открыл глаза. Туман отступил, не оставив после себя и помина. Солнце выкрасило воду в бирюзовый цвет. На скалах ядрёно зеленели леса. Василий посмотрел вверх. Небо широко покрывало фиорд и больше не напоминало узкое световое отверстие, наблюдаемое со дна колодца. Он заработал веслом и услышал весёлую дразнилку эха: «Плюх-плюх! Восемь ух! Сбоку хвостик, малый ростик!». Василий рассмеялся громко, а эхо опрокинулось от хохота.


По возвращении домой из Чили, Василий узнал, что его родители умерли в одночасье. Забыли или поленились сдвинуть задвижку в печи и ночью уснули на веки вечные под действием угарного газа

Людмила Куликова


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 17.5.2008, 14:51
Сообщение #16


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Один день Натки Семидолькиной


Лето. Натка ходит по миру. В эту посадку она заглядывала вчера. Нашла под молодыми дубочками хорошее место для хатки. А сегодня нарвала сизой полыни. Пучком терпко пахнущей травы подмела земляной пол. Плоскими камешками выложила границы комнат. Здесь - спаленка, здесь - кухня, а здесь - зала. В каждой - по набору каменной мебели и одуванчик на стол. Ветви дубочков образовали сверху плотный полог. Натка натаскала больших веток с листвой и обложила ими молодняк вокруг домика. Теперь прохлада и в жаркие дни не покинет укрытие. В просторной халабуде* можно встать во весь рост. Девочка деловито перешагивает через каменные стены, распоряжается невидимыми помощниками. И вскоре в комнатах - хоть с земли кушай! – так прибрано стало. Потом Натка родила сыночка. Уложила деревяшку в люльку из лопуха, прикрыла таким же листом. Присела на корточки и запела песню.



Ай лю-люлечки-лю-лю

Не ложися на краю

Придёт серенький волчок

Он захочет под бочок

Надо место ему дать

Широка твоя кровать

Ай лю-люлечки-лю-лю

Я тебя, сынок, люблю



Наказала Натка дитяте слушаться её во всём, не выпрыгивать из люльки, никуда не ходить и с незнакомыми дядьками не разговаривать. Игрушек от них не брать. Она сама ребёночку хороших игрушек принесёт. Вот только на свалку сходить надо. А пока пошла мама в магазин. Понарошке, конечно. Выбралась на разогретую солнцем поляну, осмотрелась. Чего б такого купить? Увидела невдалеке гусей, побежала к ним. Сразу несколько шипящих птиц, вытянув шеи, поковыляли в её сторону, а другие загоготали вразнобой. Натка отломила длинную веточку с ближнего куста, замахнулась на них:

- Кыш! Кыш, горластые!

Гуси отступили. Оборвала листочки с ветки. Получился отличный прутик. Им можно размахивать и слышать свист. Пока полосовала воздух, прислушиваясь к «вжикам», гуси ушли в сторону ставка*. Опустела поляна, скучно стало. Пошла Натка дальше.



Увидела небольшой ров, в нём бурая жужалка* горками навалена. Хозяйки прогоревшим углём канавы заполняют. Здесь куры вытанцовывают. Разгребают пористые камешки, смешанные с пеплом, выискивают оплавленные стёклышки, крупные песчинки. А когда закончат клевать, откинут лапами золу и усядутся в ямку. Нахохлятся, подрёмывают, под солнцем жарятся. Сами - пыльные, красновато-серые. Головы книзу клонятся, гребешки на бок заваливаются. Натка любила наблюдать за курками. Насидятся вот так, потом в тень убегают. Пьют в корытце, запрокидывая головы. Там, в тени шелковицы, в мягкой мучной пыли снова устраиваются. Дремлют, затянув глаза мутной плёнкой. Так и день проходит. А вечером на насест – уже по-серьёзному спать и видеть сны про жужалку.



Когда мама курицу на суп разделывала, звала дочурку. Выворачивала куриный зоб, на стол сыпались склёванные остроугольные камешки и пшеничные зёрна. Вычищала кишки, а оттуда вываливались округлённые цяточки*, перемазанные тёмно-зелёным помётом.

- Видишь, пока они через желудок и кишки пройдут, округляются, - объясняла мама.

- А зачем?

- Помогают зёрнышки перетирать. Такие маленькие мельничные жернова. Зёрна измельчают, а сами истираются и полируются.

- Как интересно! – и пару таких камешков оказывались в Наткином кармане.



От канавы Натка пошла вслед за гусями. Над ставком нагретый солнцем воздух шевелился едва заметными змейками. «Ага, - залюбовалась девочка, - это - эльфы!». Они серебрились и таяли в вышине. Опустила глаза вниз, а там!... Легла у берега на живот и подтянулась почти к самой воде. Кромку озерца истоптали гуси и коровы. В отпечатках отвердевших следов блестела вода, юлили головастики. «Футы-нуты! - поражалась Натка, чуть ли не подбородком касаясь следа, - Живые!... Ой, зыкалки!». Головастики озорно шевелили хвостиками и выпячивали лягушачьи глазки. Их было так много в коровьем копытце, хоть ложкой выгребай. Устав наблюдать мелкоту, отправилась на мусорник. Там можно столько всякого добра для халабудки найти!



Отходы возвышались длинной горой. Похожие на огромный, приплюснутый сверху куличок, дымились и прели. Пахло едко и кисло. Щипало глаза, хотелось кашлять. Несколько бездомных собак вынюхивали в мусоре съестное. На другом конце свалки старуха-бомжиха тащила к дороге стул о трёх ногах. Вороны стайками и поодиночке скрупулёзно «сортировали» мусор. Жадным глазом косились на конкурентов и недовольно каркали. Натка копалась у подножья горы. Сюда скатывался твёрдый мусор и долго не гнил. Она нашла две чайные чашки. Обе - в мелкий цветочек и с отбитыми ручками. «Прелесть какая!». Попалась ей на глаза и жестяная коробочка из-под монпасье. С трудом открыла плотно прилегающую крышку. На дне коробки лежали три слипшиеся матовые горошинки. И все - разного цвета. Натка положила их в рот. Перекатывала языком, сглатывая барбарисную слюну. Вкусно!



Нашла большой осколок зеркала, механизм от будильника («Можно у Вовки на что-нибудь обменять»), два кукольных скальпа и совершенно целого миниатюрного пупса. Натка раззадорилась и принялась разгребать какие-то бумаги. Из-под вороха с трудом вытащила большую картонную коробку. Открыла, а там - альбом с фотографиями. «Ух ты!» - не удержалась Натка. Необычная находка пробудила в ней одновременно любопытство и страх. Надо срочно улепётывать отсюда, пока не появилась пацанва и не отобрала у неё найденное добро. Натка затолкала чашки в карманы платья, накидала в коробку находки, закрыла крышкой и, прижимая её к животу, побежала к укрытию.



Удалось пробраться, никем незамеченной. В халабудке безопасно. Натка устроила из трёх плоских камушков буфет и поставила на них найденные чашки. С посудой стало уютней. В зале засияло «трюмо» из зеркального осколка. Пупсик потеснил дитятку в кроватке. Пусть это будет его братик. Часовой механизм перекочевал в карман. Полюбовалась дивчинка красотой и уселась на картон, расплющив его. Вытянула ноги, положила альбом на колени и принялась смотреть. Вначале шли черно-белые снимки - фигурно окантованные, светлым обрамлённые. На них - диковинные люди. Серьёзны и деловиты. В длинных одеждах и смешных шапках. Внизу на карточках – витиеватые подписи. Натка рассматривала фотографии очень внимательно, её интересовали всякие мелочи. Дивилась необычным украшениям. «Какие дамы-господа!», - вырвалось неожиданно. Некоторые дамы держали в руках настоящие кружевные веера. А у Натки – сложенная гармошкой страничка, вырванная из тетради в клетку. На головах - огромные шляпы с перьями и большими цветами. «А у меня – панама», - похлопала ладошкой по белому пирожку с воланом и крохотной петелькой. Натка чуть-чуть завидовала и вздыхала. У некоторых господ – блестящие сабли на боку. «Раньше пистолетов не было, они саблями дрались», - догадалась девочка.



От снимка к снимку неуловимо менялись наряды и выражения лиц. Одежда становилась проще, лица – улыбчивей. С середины альбома пошли узнаваемые фотографии. Платья у женщин, как у мамы. Мужчины одеты, как папа. Чёрно-белое исчезло, появилось цветное. Чем ярче снимки, тем улыбчивее люди. «Как интересно!» - Натка сглотнула слюнки. Лица привлекли её внимание больше, чем одежда. Ни одно не избежало пристального взгляда девочки. А на последних страницах некоторые показались ей знакомыми. Точно! Вот портниха тётя Люба. А здесь дядя Витя – Серёгин батько. А это – дядя Ваня. Он на свадьбах на гармошке играет. Только здесь они молодые, стройные и без морщин. «Хм. Почему такое добро на мусорник вынесли?» - уставилась задумчиво в земляной пол. Неожиданно появилась рассудительная мысль: «Надо бы его тетё Любе отнести, мало ли что», и тут же была перебита желанной: «Нееет, он ничейный. Я его первая нашла, а значит – теперь он - мой!». Прохлада халабуды покрыла Наткины руки гусиной кожей. Она поёжилась, встала быстренько, засунула альбом под раздавленную коробку, выбралась из посадки и поскакала вприпрыжку домой.



Пробегая по улице, заметила - у Вовкина двора собрались пацанята. Тут её осенило. Из маминого шифоньера достала: длинную юбку с оборками, модную «вермишельку», «лодочки» на каблуках, зонтик. Нарядилась, покрасовалась перед зеркалом. Завязала на шее газовую косынку, напомадила губы и вышла на улицу. Идти быстро не получалось. Пришлось шаркать, чтоб не потерять туфли, не путаться в фалдах юбки и хоть как-то передвигаться.

- Тююю... Семидолькина, ты шо так вырядилась? – первым заметил «даму» Серёга.

Мальчишки посмотрели в сторону приближающейся диковины и захохотали.

- Кикимора под зонтиком!

- У моей бабки свинья и то лучше выглядит!

- Ты хоть бы панамку сняла, шапокляк!

- Вам, барыня-мадам, прикатили чемодан. В чемодане сто рублей и коробочка соплей! – запрыгал Петька, ёрничая.

- Ничё-ничё, - крепилась Натка, - прибежите к нам за молоком, уж я вам покажу парного с червяками!

- Ой, ой, ой! Выбражуля номер пять, разреши по морде дать!

Пацанва снова заржала.

- Смешно дураку, что рот на боку! – огрызнулась «дама».

- Семидолькина-глиста в кошельке гамна полста!

- Кто как обзывается, тот так и называется! - Натка показала язык всему братству, развернулась и пошкандыбала обратно. Демонстрацией мод она осталась очень довольна.



* * *



Вечером мама расчёсывала дочерины косы. Проходила по спутанным волосам деревянной расчёской, распрямляя и освобождая их от узелков, щёткой приглаживала. Делила на две равные части и плела новые косы, тугие, блестящие.

- Ма, у тебя есть шляпа? - спросила задумчиво Натка.

- Нет.

- А почему?

- Шляпу ветром уносит, - улыбнулась мама.

- А веер, настоящий веер - есть у тебя?

- Нет.

- Почему?

- Куда мне с веером, до коров что ли ходить?

- А у тёти Любы есть?

- Не знаю.

- И, конечно же, у папы нет сабли, - вздохнула дочь.

- Зачем она ему?

«Куда же подевались люди со шляпами и с саблями?», - хотела было спросить, но передумала. Натке кортило* рассказать об интересной находке. Она не решалась, боясь, что мама отберёт альбом, тогда уже не поглядишь на старинные карточки и не помечтаешь себя дамой в длинном платье.



Уснула Натка скоро. Сквозь сон слышала небесный грохот. Представляла, как кудлатый дядюшка гром ходит по чердаку, спотыкается в потьмах о жестяной тазик, падает, задевая висящий на ржавом гвозде огромный алюминиевый дуршлаг и необъятную эмалированную миску. Мама в ней варенье варит. Понадобится ей миска, поднимется на чердак, а в миске грохотун с дуршлагом на голове раскорячился. От смеха колышется Наткин живот, она просыпается и прислушивается. За окном молнии высвечивают сад. Близость дождя ощущается лёгким, разряженным воздухом. Натка поворачивается на бок, сладко устраивает голову на ладони, закрывает глаза и видит красивых дам в шляпах и себя среди них. Они чинно расхаживают по улице, а соседи выглядывают из-за заборов, цокают языками, от зависти лопаются.



Над садом нависла туча, ждёт божьей отмашки. Громыхнуло совсем близко. В ветвях зашелестело, зашумело. Хлынул гудящий ливень. Тысячами ручейков растеклись грунтовые дороги на улицах села. Нет преград воде небесной. Земля радуется, деревья пьют-не напьются. Молодняк в посадке после дождя вверх вытянется. Поливает его вода небесная щедро. Заодно и коробку картонную, а под нею – альбом. Мокнут фотографии, волной коробятся. А как ливень утихнет, солнце на утро выглянет, начнёт землю прожаривать. Растёкшие фотографии слипнутся – конец чёрно-белым дамам-господам и цветным современникам. И прольётся другой ливень – из Наткиных слёз.
_______________



халабуда – небольшой шалашик

ставок – искусственный водоём

жужалка – остатки сгоревшего каменного угля

цяточки – плоские мизерные камешки размером с горчичное зёрнышко

кортит – не терпится


Людмила Куликова


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
MeaCulpa
сообщение 26.5.2008, 14:54
Сообщение #17


Ты где-то там...

Группа: Gold Member
Сообщений: 1848
Регистрация: 17.2.2006
Из: Волшебная страна

Блог

Спасибо сказали: 1067 раз(а)


Анют, а Улицкую не читала?


--------------------
-Слушайте, у вас часто бывают дни, когда у вас крысы на душе скребут?
-Вы хотели сказать кошки?
-Да нет. Кошки - это когда ты поправилась на пять килограммов или за окном льет дождь. А крысы - это гораздо хуже...
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 26.5.2008, 15:45
Сообщение #18


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Не-а... не в курсе, Катюш..
Расскажи smile.gif


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
MeaCulpa
сообщение 26.5.2008, 16:07
Сообщение #19


Ты где-то там...

Группа: Gold Member
Сообщений: 1848
Регистрация: 17.2.2006
Из: Волшебная страна

Блог

Спасибо сказали: 1067 раз(а)


Цитата (Karichka @ 26.05.2008 - 16:15)
Не-а... не в курсе, Катюш..
Расскажи smile.gif

Всегда жалела о том, что не умею красиво и грамотно изложить свои мысли..
Поэтому не смогу рассказать. Сначала, я читала ее рассказы, короткие, по несколько листов. Была в восторге, чем-то с Куликовой они похожи.. (Куликову читала только в твоих постах, Анют) Потом прочитала "Казус Кукоцкого" и "Искренне ваш Шурик" и влюбилась в ее произведения. Так живо, жизненно она пишет. Помню дочитывала "Кукоцкого" в метро и плакала, слезы капали на страницы, руки дрожали, и мурашки бегали по спине...
Очень советую, почему то уверенна, что она должна тебе понравится.

Сонечка, Медея и ее дети, Казус Кукоцкого, Искренне ваш Шурик и т.д. прочитай Анют, очень интересно твое мнение )


--------------------
-Слушайте, у вас часто бывают дни, когда у вас крысы на душе скребут?
-Вы хотели сказать кошки?
-Да нет. Кошки - это когда ты поправилась на пять килограммов или за окном льет дождь. А крысы - это гораздо хуже...
Go to the top of the page
 
   +Quote Post
Karichka
сообщение 27.5.2008, 15:56
Сообщение #20


Прекрасная и неприступная

Группа: Gold Member
Сообщений: 4287
Регистрация: 2.11.2005
Из: Донецкая обл., Украина

Блог

Спасибо сказали: 1536 раз(а)


Непременно почитаю по свободе wink.gif

Цитата
Куликову читала только в твоих постах

Насколько я осведомлена, Людмила печатается только в интернете на различных лит. сайтах (можно погуглить), т.к. писательство - это не основоной род деятельности, а хобби. Кажется, она работает в социальной службе smile.gif


--------------------
Life's biggest battles often are fought alone
My spirit brings me home
Go to the top of the page
 
   +Quote Post



3 страниц V   1 2 3 >
Reply to this topicStart new topic

 



Сейчас: 21.7.2018, 1:45
Правообладателям, Claims Of Copyright Infringement,
Верой жив человек - Музыкальный форум